Большая дымящаяся куча драбблов - Fallout

      Свой двадцатый день рождения Майкл не справляет.       Ему никогда не нравились дурацкие вечеринки. И под «никогда» подразумевается «примерно с десяти лет». Джеймс здорово постарался сделать так, чтобы отбить сыну всякое желание проводить свои личные праздники в компании кого-либо ещё. Майклу нравится думать именно так, по крайней мере. Это позволяет снять ответственность с себя, а заодно добавить монетку в копилку аргументов, что папе сын был так же небезразличен, как самому сыну отец.       Джеймс даже после смерти находит способ посетить Майкла на дне рождения. Напомнить о своём раздражающем существовании, так или иначе. Ветром ли, несущим с Потомака запах свежей воды, случайной фразой, вложенной в уста какого-нибудь оборванца возле Ривет-сити, или, вот, светится вместе с Кэтрин на фотокарточке, которую Майкл почему-то носит с собой. Иногда заглядывает – и вспоминает о том, как слонялся по Столичной пустоши в первое время, не зная ни страха, ни усталости, ведомый лишь безграничным гневом и клокочущей ревностью. О, сын ревновал отца даже к собственной матери. Это было проще, чем пытаться понять, что и когда пошло не так в отношениях, чем принять самоубийственный – в прямом смысле слова – проект «Чистота».       Иногда Майкл допускает страшную, но оттого не менее приятную мысль, что надо было отстрелить Джеймсу ноги в сто двенадцатом Убежище. И тогда они были бы вместе вечно – мальчик-убийца и его собака.       Но что было, то прошло. Одинокий Странник не любит это прошлое.       Кусочки бумаги, фрагменты фото, летят с балкона Тенпенни-Тауэр. Дойдя до середины листа, Майкл останавливается, кивает самому себе и складывает оставшуюся половину ещё пополам. Смотрит ещё немного. Прячет в карман. Переводит взгляд на чистую полоску горизонта, щурясь на солнце. Как он сам тогда сказал? Чтобы уступить место новому, надо разрушить старое.       Но есть материи, которые даже Майкл не хочет разрушать.