Сезон охоты

Он беспокоился, что оставшиеся без хозяина собаки примутся тереться об него (или чем там обычно занимаются собаки?), и к чистым штанам пристанет целая копна шерсти, но пасущиеся по комнате псы не обращают на сидящего в кресле Фредерика никакого внимания, будто он всего лишь привидение для всех живых существ, всего лишь воспоминание. Животные даже не смотрят в его сторону, и Чилтона это немного пугает. Фредерик ставит снятую с полки случайную книгу обратно на место. Или не на место, но в таком беспорядке, какой царит в жилой комнате Грэма, это вряд ли имеет значение. Он пытается читать последние полчаса, но поток не озвученных внутренним голосом переживаний бьет в его сознание душем Шарко, так что все слова рано или поздно расплываются, а за ними расползаются и буквы. От назойливого броуновского движения черных закорючек у Фредерика уже рябит в глазах, но он по-прежнему не знает, чем себя занять. Он мог бы подняться наверх, осмотреть отданную ему комнату, но не помнит, взял ли Уилл ключи от входной двери, и не знает, прячет ли Грэм запасной комплект под одним из уродливых плетеных ковриков на террасе, и почему-то эта мысль удерживает его на первом этаже, вместе с пушистыми сожителями хозяина дома. Прошло уже больше часа с тех пор, как «Ягуар» укатил в неизвестном направлении, и Чилтон все это время старается не думать о том, что может случиться с его машиной, попавшей в руки Грэма (и с ним самим). Объявлен ли он в федеральный розыск? Топчут ли его собственность агенты Джека Кроуфорда прямо сейчас? Чилтон чертыхается, представив, как в его личных вещах роются бесцеремонные судмедэксперты. Эта мысль отзывается в нем волной тревоги, и Фредерик поднимается из кресла у книжных стеллажей, пересекает пространство комнаты, обходя вальяжно развалившиеся в корзинках комки шерсти (все еще не удостаивающие его вниманием), такие же заносчивые, как и их хозяин. Приблизившись к вешалке, он зачем-то достает из кармана своего пальто оставленный Ганнибалом пистолет. Несколько секунд Чилтон не верит в то, что это его пальцы обнимают пластиковую ручку, затем обводит помещение взглядом в поисках поверхности, на которую можно было бы положить «Смит и Вессон». Просто на всякий случай. Рабочий стол Грэма завален книгами, инструментами и каким-то мелким мусором, предположительно предназначающимся для изготовления приманок — вроде тех, в которых нашли человеческие останки после его задержания. Не найдя ничего более подходящего, Фредерик кладет оружие на прикроватный столик, к пузырьку с лекарствами и очкам Уилла. Все еще в нерешительности относительно того, что делать с самим собой, Чилтон укладывается на раскладушку у окна, свесив обутые ноги с края постели. Собаки никак не реагируют на захват территории хозяина, только кто-то из них шумно зевает, хлопнув пастью. Неудивительно, что в тех приманках была человечина. Попытка представить, что он у себя дома, в безопасности, на идеальном ортопедическом матрасе, заказанном из Японии, проваливается. Вся постель пропахла Уиллом Грэмом, его запах повсюду, будто болотный газ — испарения дешевого дезодоранта цепляются за обонятельные рецепторы, как ползучее растение, и Чилтон морщит нос, прикрывая глаза всего на минуту. Этот душок уж точно не даст ему заснуть.

Острый и судьбоносный гарпун голоса звучит отовсюду. Фредерика осыпает колючими снежинками грубого европейского акцента. «Однажды». Однажды в тяжелой и холодной одежде, по кровавым лужам, по хлебным крошкам, грандиозное-одиозное путешествие длиной в двадцать шагов сквозь собственный дом, будто в логово чудища (которым не мог быть он сам) с лицом с крышки саркофага, с бесстрастным выражением в глазах (ни ненависти, ни пощады), чей панцирь горит, переливается лучами, пойманными в изгибы лоснящегося костюма, упаковки, он в гигантском пакете для вещественных доказательств, весь Ганнибал Лектер, вся его ненормальность — это улика, весь стиль его жизни — преступление! Запах хлороформа режет (до крови), раскрывается, бороздит ноздри тысячей лезвий острого металлического букета, смешивается с дурманящим амбре спирта; белые стены его прихожей растапливает горячий свет. «Оставайся в сознании, Фредерик!». По щеке разливается тепло, тепло звенит бубенцами в его нервных окончаниях. Он снова здесь, все еще здесь (одну селезенку спустя, одну почку спустя) — операционный стол в островке света, все в тумане, только гало нимба вокруг головы его палача, карминовый блеск пальцев, погружающихся в липкое, теплое, раз за разом погружающихся в живое, в трепещущее прямо перед его носом. Инструменты мелко подрагивают на груди с каждым всхлипом. Кислая испарина. Мокрый шлепок в тазу, что бы это могло быть? Скользкие и гладкие эпителиальные ткани (так много, будто они появляются из рога изобилия) вздымаются и опадают в его руках с каждым вдохом и выдохом, как волны; шум моря в кислородной маске. А он все достает их, достает их, достает, как фокусник достает платки. Почему он ничего не чувствует? Где какофония мук, взрывающаяся в плоти, где пекинские ракетницы на фестивале фейерверков в глазницах, где звезды, трещащие и лопающиеся в его мозгу, пляшущие керамическими куколками? Почему только это далекое покалывание в ногах? Откуда этот тусклый отблеск тесака? Волокна бинтов вбирают жидкость, набухают, темнеют. Хищник в его подвале. Абель Гидеон, (не) причинивший ему боль, нарезан ломтиками. Хищник, съеденный хищником покрупнее. Это так много говорит о вашей незначительности, доктор Чилтон. Гротескная мясная клумба вываливается из таза агента ФБР на его кухне. Шлепок на пол. Что бы это могло быть.

Фредерик просыпается от того, что в лежавшую на краю кровати ладонью вверх руку тыкается мокрый и холодный нос. Первые несколько секунд он не может вспомнить, кто он и где находится, только озирается вокруг, пока кровяной водопад грохочет под сводами черепа: «беги, беги». По краям комнаты ночь, в центре — дорожка падающего сквозь стекло в двери слабого света от зажегшегося на крыльце фонаря. Фредерик вертит растрепанной головой, упирается взглядом в электронные часы и узнает, что уже пять минут восьмого. Он проспал три часа. Идиот! Чилтон щелкает выключателем лампы на прикроватном столике, и бледно-желтый свет мгновенно раздвигает кусты мрака вокруг него. Пуговицы нескольких пар глаз, не мигая, блестят на него из темноты, и Фредерик невольно вздрагивает от этого пристального внимания. Как можно так жить?! Это даже хуже, чем стажеры на лекциях! Целый чертов суд присяжных! Чилтон поворачивается на бок, садится и обнаруживает за обрывом края кровати маленькое, но необычайно пучеглазое чудовище с торчащим изо рта частоколом мелких зубов. Фредерик смотрит на него, оно смотрит на Фредерика. И быстро проводит мокрой полоской языка по его пальцам. — Это отвратительно, — комментирует Чилтон вслух, вытирая руку о покрывало. Шавка реагирует на его слова громким чихом. Будет забавно, если обнаружится, что у его собак аллергия на Фредерика. Выгонит ли он его тогда? Внезапно психиатр понимает, что Уилла все еще нет. Фредерик подходит к окну: вместо похожих на нарисованные вдоль проводов ноты птиц и облаков цвета спелой гематомы, какие он имел возможность лицезреть еще несколько часов назад, перед ним только черные разломы деревьев на фоне антрацитового неба, голые ветки — росчерки тушью по террасе, и призрачные кляксы теней на маленьких снежных кряжах. А вдруг Грэм попал в аварию? И его больше никогда не найдут. Чилтон злится на себя за нелепые мысли, за выступающий от них на висках пот, и проходится по комнате, задергивая на каждом окне клетчатые занавески, которые бы не позволил себе приобрести ни один имеющий хоть каплю самоуважения мотель. И остается ждать, сидя в выбранном ранее кресле у окна рядом с книжными полками, теперь со всех сторон окруженный унылой расцветкой «в костюме таких же тонов хоронили моего прадеда». Через пару минут наблюдений в амбразуру тонкой щелки между тканью и оконной рамой Фредерик различает сквозь ширму вьющихся в морозном воздухе крупных белых хлопьев силуэт бредущего к дому хозяина фермы. За ним не следует никакого эскорта — ни Джека Кроуфорда с ружьем, ни Ганнибала Лектера в ушанке. Никого. Только разбрасывающий снежные брызги, увязающий в свежих сугробах, выдыхающий облачка пара, напоминающие сигаретный дым, Уилл Грэм. Явился, не запылился. Тяжелые ботинки сорок второго размера топают по крыльцу, топчутся на месте, обстукивая снег. Заслышав приближающиеся шаги, апатичные собаки срываются с мест и начинают гавкать наперебой, бесхитростно выражая ликование; те, что побольше, и вовсе сбегаются к двери, тряся хвостами и отталкивая друг друга. Опешивший от такого теплого и шумного приема у надменных животных Чилтон не сразу понимает, что Уилл стучит в дверь. Значит, все-таки забыл ключи. Когда Фредерику удается протиснуться между довольно скулящими дворнягами и отпереть все три замка, Грэм, не глядя на него, принимается массировать вырвавшиеся на волю пушистые загривки членов своей семьи, что-то приговаривая и даже улыбаясь, согретый преданными взглядами, устремленными на него со всех сторон. Собаки Уилла привязаны к нему инстинктами. Это намного проще, чем любые человеческие связи. Чилтон отворачивается и отходит от прохода отнюдь не из-за задувающего в гостиную ветра. В этот момент он не просто чувствует себя лишним — он знает, что ему нельзя быть свидетелем. Видеонаблюдение и звукозапись в госпитале не идут ни в какое сравнение с таким вопиющим нарушением приватности: видеть Уилла Грэма радующимся чему-то кажется ему неправильным и почти неприличным. Все-таки попав в дом и загнав в него своих домашних питомцев, Уилл подходит к костлявой вешалке у пианино, стаскивает с себя насквозь мокрую куртку и, не оборачиваясь, спрашивает: — Вы не выпускали их? Фредерик за его спиной смотрит, как снежная крупа быстро тает в потемневших, слипшихся от влаги волосах, и признается: — Я не знал, что это необходимо. — Собаки настолько сложнее заключенных психиатрической больницы? — Пациентов, а не заключенных! — Разумеется. У себя дома Чилтон не ухаживал ни за амадинами в вольере его внутреннего двора, ни за тропическими рыбками в аквариуме спальни, служащем ему ночником. Он привык доверять заботу о живых существах прислуге, но Грэму об этом знать, конечно же, не следует. Собаки бегут за ушедшим на кухню хозяином, и поджавшему губы Фредерику не остается ничего иного, кроме как последовать их примеру. Почему он должен ходить за ним, как одна из псин? Нашарив выключатель неподалеку от дверного проема, Уилл ставит пакет с белым лепестком «S» на красном фоне на одну из кухонных тумб и принимается мыть руки, в отличие от вставшего поодаль Фредерика ничуть не смущаясь снующих вокруг четвероногих. — Что ты сделал с моим автомобилем и почему это заняло так много времени? Чилтон не может избавиться от мысли, что Грэм отдал его дорогостоящую машину какому-нибудь из своих знакомых старьевщиков. — Оставил на парковке. В Лейксайде. — Погоди, это не в Ричмонде? — с подозрением спрашивает Фредерик. Грэм не отвечает, по локоть засовывая руку в пакет. — Ты оставил мой автомобиль пятьдесят девятого года выпуска в Ричмонде. Сомневаюсь, что Джек Кроуфорд успеет найти его прежде, чем его разберут на запчасти. Чилтон качает головой. Прекрасно. Такой план ненамного лучше знакомого-старьевщика, но чего еще можно было ожидать от Уилла Грэма. — ФБР придется расширить круг поиска, одновременно продолжая интенсивный розыск в Северной Каролине, если они решат, что вы сели на корабль в Глубоководном Терминале, — невозмутимо объясняет Грэм и протягивает Чилтону что-то вытащенное из пакета, упорно избегая зрительного контакта. — Держите. — Что это? — Фредерик принимает в руки небольшую сумочку, не упуская из виду, как Уилл сдвигает пальцы на кожаном боку, чтобы те не соприкоснулись с его пальцами при передаче. Он делает так со всеми. Разве что не с доктором Блум. Но Чилтону все равно смутно неприятно, как если бы его сочли заразным. — Ваш гигиенический набор. — Это… очень великодушно с твоей стороны, — Фредерик неуверенно щупает мелкую гладкую чешую, будто стараясь убедиться в реальности предмета. Почему-то он мучительно тронут. — Спасибо, Уилл. Он не осмеливается взглянуть на Грэма, а тот быстро кивает и проходит мимо, направившись к пузатому контейнеру на другом конце кухни. Чилтон слышит, как с жестянки снимается крышка, как ссыпается в совок мелкий сухой корм, и ему вдруг хочется добавить «за все», но по тому, как его горло сжимается, он догадывается, что если попытается сделать это прямо сейчас, тянущее ощущение в носу обернется Всемирным потопом. Нужно успокоиться. Если он не сможет держать себя в руках, то у него ничего не останется. Совсем ничего. А Уилл Грэм будет ему куда как более признателен, если он не станет разнузданно придаваться жалости к себе в его присутствии. Из размышлений Фредерика выводит прикосновение шаркнувшегося о его штанину лохматого бока спешащего к миске бернского зененнхунда и вопрос: — Вы голодны? Чилтон откашливается и хмыкает: — Только если у тебя сегодня случайно запланирован вегетарианский ужин. — Вам повезло. — Правда? — У китайцев есть тофу-ассортимент навынос, так что могу предложить вам овощное сате с рисом. Либо берите фрукты из миски у раковины, — Уилл достает из одного из выдвижных ящиков пару вилок. — Только сначала помойте. Здесь должен быть подвох. — Это неожиданно. Никогда бы не заподозрил, что ты вегетарианец. С усмешкой и притворным удивлением: — Еще не привыкли ошибаться в том, что касается меня, доктор? — Ты прав, пора бы уже, — соглашается Фредерик, наблюдая за тем, как Грэм почесывает заросшую щетиной шею. — С тех пор как Абель Гидеон внес изменения в мой рацион, я не перевариваю мясо. Буквально. Поэтому я был бы глубоко тебе признателен, если бы ты учитывал мои гастрономические предпочтения, когда будешь покупать еду. Собственные слова звучат для Чилтона фантастически. Уилл Грэм будет покупать ему еду. Идея, к которой не так-то просто привыкнуть. Но у самого Грэма, отрывающего несколько бумажных полотенец от катушки, его просьба, очевидно, не вызывает когнитивного диссонанса и никак не сказывается на чувстве реальности происходящего: — Составьте список того, что нужно. Я заеду в бакалею завтра после работы. Уилл на вытянутой руке вручает ему вилку и традиционную для филиалов азиатского общепита картонную пачку с драконом в конической азиатской шляпе, а затем уходит в гостиную, гася за собой свет в кухне, как если бы Фредерик в ней не оставался. Чилтон вздыхает под чавканье и хруст, доносящиеся со стороны собачьих мисок. Кажется, он начинает привыкать к такому бесцеремонному обращению. — А что случилось с тобой? — с усмешкой. — Дай угадаю, случай с ухом мисс Хоббс отбил твой аппетит? Положение плеч Грэма в нескольких шагах от него как будто бы меняется, становится более зажатым, и Фредерик чувствует себя так, как если бы случайно оставил жирный отпечаток ладони на стеклянной поверхности, вдруг обозначив прозрачный барьер между ними. Он погружается в «свое» кресло рядом с камином и печально отмечает про себя, что ничего не изменилось с тех пор, как мысль о том, чтобы позволить себя проанализировать, походила для Уилла Грэма на добровольное согласие на изнасилование. Действительно. С чего бы вдруг. Нарочно усевшись в одно из кресел в «рабочей зоне» — у стола с приманками на противоположном конце комнаты, Уилл говорит, с тенью улыбки на губах распаковывая свой контейнер: — Мы больше не в вашем госпитале, Фредерик. Если хлороформ не отшиб вам память, вы сами этим утром сообщили мне о том, что я не нуждаюсь в услугах психиатра. Черт побери, он всего лишь пытался поддержать разговор. Стараясь скрыть легкую досаду: — Я просто хотел сказать, что сожалею о том, как ей не повезло. Грэм усмехается: — Нет, не сожалеете, — и принимается за еду. Конечно, нет. Фредерик не был знаком с девчонкой Хоббс лично и может только догадываться, какие отношения связывали Уилла Грэма с дочерью убитого им маньяка, но полагает, что она входила в число тех, кто каким-то мудреным способом, недоступным самому Фредерику, сумел втереться в доверие к специальному агенту с расстройством эмпатии. Наравне с доктором Блум, той азиаткой-судмедэкспертом, что навещала его в госпитале и, разумеется, Ганнибалом Лектером. Стоит признать, что сам Чилтон был искренне убежден, что станет Бомонтом, изучающим пищеварение сквозь вскрытый желудок святого Мартина, когда полагал, что Уиллу суждено войти в историю как одному из самых хитроумных и жестоких убийц двадцать первого века. Но в конце концов по какой-то причине так и не приблизился к пониманию Грэма с того дня, как тот вошел в его кабинет. Возможно, дело в том, что они женщины. (И Ганнибал Лектер, со всем его арсеналом инвазивных техник и манипуляций). Выдержав паузу, посвященную тщательному пережевыванию вполне съедобно приготовленных тушеных овощей, Фредерик решается спросить: — Так что ты намереваешься делать дальше? — То, чем с перерывами занимаюсь последние восемнадцать месяцев. Ловить Чесапикского Потрошителя. — И все? Вот так запросто? — Вас что-то не устраивает? — Я надеялся, что во время бесплотных часов терапии со мной ты составлял некий хитроумный план поимки, но, похоже, ты действительно тратил наше время на воображаемую рыбалку. Уилл поднимает взгляд от картонной тарелки, словно молча спрашивает, откуда и как давно Чилтон знает, чем он занимался, когда часами наслаждался своим воображением и одиночеством, утомившись глупым миром. Фредерик не отвечает на немой вопрос во взгляде, удовлетворенно накалывая кусочек баклажана на вилку. Не ожидал, что ему об этом известно? Он не пропускал ни единого сказанного Грэмом слова, так что замечание о рыбной ловле, сделанное в первый визит Кроуфорда, от него не ускользнуло. Чилтон не ожидает, что спустя минуту колебаний Грэм заметит, глядя перед собой и рассеянно похлопывая по спине трусящего мимо пса: — У меня есть план. Просто ваше участие в нем не требуется, Фредерик. Поверьте, вам будет безопасней не знать подробностей. — Даже так? А тебе не кажется, что я имею право иметь представление о том, в чем он заключается хотя бы примерно, на случай если его осуществление может обернуться парой-тройкой визитов Ганнибала в этот дом? — Чесапикскому Потрошителю больше нет от вас пользы. Вы послужили ему в качестве козла отпущения. Сомневаюсь, что он станет тратить энергию на ваши розыски, даже если узнает, где вы. О, какое блаженство Ганнибал Лектер должно быть испытывает, зная, что пока он готовит ужин, Фредерик Чилтон трясется от страха. — Никчемное утешение, но спасибо. И все-таки? Помолчав еще немного, Грэм внезапно произносит, вставая с кресла: — Я собираюсь возобновить свою терапию с доктором Лектером, продолжив работать на Джека Кроуфорда. — Двуликий крестовый поход? — искренне изумляется Фредерик, со смесью недоверия и восхищения воззрившись на Уилла, так что не сразу понимает, что тот стоит перед ним, потому что хочет забрать посуду. — Знаешь, хоть ты и прав насчет Ганнибала, ты сумасшедший. Грэм ничего не говорит в ответ. Когда его спина исчезает в полумраке коридора, оставшийся наедине с дремлющими собаками Чилтон переводит взгляд на кровать и осознает, что ему не сделали замечание по поводу примятой постели, хоть следы чужого сна и бросаются в глаза. Чуть позже, получив постельное белье и узорчатые полотенца, Фредерик думает о том, что у него не было опыта настоящей дружбы, он даже не знает, как это ощущается, но сейчас придется смириться с тем, что человек, согласный его терпеть — его лучший вариант. На ближайшее время его друзья и коллеги — «Самые разыскиваемые» на сайте ФБР. Фредерик хочет остаться внизу, в гостиной, хочет, чтобы Уилл рассказал ему что-нибудь, но тот усаживается за свой рабочий стол, посвящая себя приманкам и мыслям, которыми он никогда не поделится с Фредериком, и Чилтон поднимается к себе наверх, стиснув пожалованную ему охапку тряпок, с сомнением в интонации желая спокойной ночи (насколько могут быть спокойными ночи Уилла Грэма). Дом Грэма намного больше, чем Фредерик мог предположить. Он спрашивает себя, зачем одинокому человеку столько жилой площади, но затем вспоминает свой собственный особняк и криво ухмыляется. На втором этаже все завалено каким-то хламом, очевидно принадлежавшим еще бывшим владельцам дома. Он рассмотрит его завтра? Вынутая из чрева сумочки зубная щетка дешевая, пластмассовая, с мягкими и быстро разъезжающимися в стороны усиками. Рассчитывать на электрическую было глупо. Самое большое техническое чудо для Уилла Грэма — это полуфабрикаты. Фредерик полощет рот, наклоняется, чтобы сплюнуть кашу из слюны и пасты, и видит рыжие крапинки плесени на сливе раковины. Их вид напоминает ему о том, как сильно он хочет домой. Спальня наверху оказывается маленькой и скудно обставленной комнатой с единственным окном. Стоя посреди нее, Чилтон чувствует себя так, будто находится в тюремной камере; вещей у него теперь и впрямь не больше, чем у заключенного — все его имущество умещается в небольшом комоде. Ему не хотелось оставлять «свои» вещи в ванной Грэма, так что даже несессер он поспешно запаковал в сумку, которую аккуратно убрал в нижний ящик. С собой Лектер собрал ему одежды на четыре дня. Ничего формального. Фредерик вдруг понимает, что ему придется стирать или даже сносить стыд, спрашивая Уилла о том, не мог бы он купить или одолжить ему что-нибудь из своей одежды. И сносить еще больше стыда, нося эту одежду. Чилтон изо всех сил старается вытолкать Грэма из головы, сохраняя эту мысль для момента, когда он будет более эмоционально готов к ее обдумыванию. Фредерик несколько раз перекладывает свои пожитки из ящика в ящик — не для наведения порядка, как он говорит сам себе, а для того, чтобы постараться занять как можно больше физического пространства; чтобы ощутить, что оно принадлежит ему. Он не хочет признаваться, что чувствует себя потерпевшим кораблекрушение; заброшенным на чердак хламом; раненной птицей, вьющей гнездо под потолочными балками в одиноком доме в глуши. В комнате нет часов и поэтому, когда Чилтон выключает лампу на комоде и укладывается под пустующий светлый прямоугольник снятой со стены картины, ему начинает казаться, что время остановилось и в окно спальни уже никогда не заглянет рассвет. Грузная подушка не меняет форму под его головой, как набитый песком мешок; кровать скрипит при малейшем движении, хотя кажется, что даже от резких мыслей; тяжелое одеяло давит на него совсем как ремни, стягивавшие его тело на операционном столе. Вся его постель словно выталкивает Чилтона на поверхность сна, куда-то под низкий потолок, в запах пыли, мокрой затхлости, а еще — сладковатый оттенок дерева. Фредерик понимает, что прямо сейчас страстно желает быть укутанным в чужой запах, сложенный из лейтмотива дешевого дезодоранта с мускусной каденцией мужского пота. Это похоже на отголосок того ощущения, которое он испытывал вечерами, возвращаясь после работы, когда боялся слышать собственные шаги в пустом доме, но усиленного тысячекратно. В этот момент ему кажется, что он смог бы даже лечь спать на невообразимо грязном паркете, в изножье кровати, между собачьих перин и коробочек. Ветер за окном шумит, будто он не на ферме в Вирджинии, а на космической станции на чертовом Марсе. Низкий гул сопровождается дребезжанием обшивки дома и оконных стекол. Архитектурный оркестр звучит как григорианский хор, вызывающий духов на неизвестном языке. Фредерик распознает в его пении реквием по своей прежней жизни. Fin