Белая жизнь — Акт 1. Глава 12 — Дева леса
29 января 2017 г., 21:29
Последние четыре дня небо было сплошь затянуто тучами, из которых то и дело сыпал дождь. Поначалу Всадник прятался под деревьями, но вскоре выяснилось, что листва не защищает от дождя, а только удерживает воду, и при любом порыве ветра на него обрушивался град тяжёлых капель, которые часами скапливались в кроне. Таким образом, он был постоянно мокрым независимо от того, шёл в данный момент дождь или нет.
Даеан простыл, и по мере того, как его состояние ухудшалось, делался все мрачнее и язвительнее. А день назад у него промок хлеб. Может показаться, будто это пустяк, но если вы когда-нибудь пытались поужинать куском размокшего хлеба после того, как целый день бродили под дождём, вы поймёте, как это портит настроение.
Запасы кончились, и ему оставалось лишь есть траву да всякие ягоды. Конечно, это могло утолить голод, но дать нужные ресурсы, дабы ему продержаться ещё несколько дней, не могли. Убедившись, что идти на восток уже нет смысла, Всадник решился положиться на карту, которую нашёл в сумке, и двинулся через лес точно на северо-восток, в сторону гор. Даже если он промахнётся мимо городка, рано или поздно он упрётся в дорогу и избавит себя от необходимости делать крюк в несколько километров.
Даеан надеялся дойти до города к полудню следующего дня, но часам к десяти утра он забрёл в жуткое вонючее болото, которое не было отмечено на карте.
Так начался поистине кошмарный день. На каждом шагу приходилось нащупывать, куда наступаешь, и полз он с черепашьей скоростью. Один раз Даеан шарахнулся, упал и принялся барахтаться, забрызгивая всё густой жижей. Потом он увидел комара с хоботком, размером с собственное копыто, похожим на женскую шпильку для волос. И он сразу предположил, что видел капелеку.
К середине дня он отчаялся выбраться на дорогу и сосредоточился на более неотложных делах, например — отыскать пятачок сухой земли, где можно было бы устроить привал, не опасаясь утонуть. Но впереди были всё новые топи, бочаги и тучи назойливых комаров и кусачих мух.
Солнце начало садиться прежде, чем всадник окончательно выбрался из болота, и воздух из жаркого и душного быстро сделался холодным и сырым. Даеан брёл, пока местность не начала понемногу подниматься вверх. И, хотя парень устал и промок, он решил пройти еще немного вперёд, чтобы уйти подальше от насекомых и вони гниющих растений.
Луна была полная, и света, для того чтобы пробираться между стволами, она давала более чем достаточно. Вскоре единорог нашёл чистый ручей и кое-как отмылся от вони и тины, простирнул сумки. Он вытащил из мешка свой потрёпанный плащ и закутался в него, тщетно надеясь, что плащ хотя бы отчасти защитит его от вечерней прохлады.
Когда он уже почти покончил с этим, выше по ручью послышалось слабое пение. Он навострил уши, но журчание ручья мешало расслышать как следует.
Однако же где поют — там и цивилизация, а раз там есть кто-то — значит, близко деревня или город, а может и Академия, если болото завело его дальше на восток. И вот, невзирая на усталость и ноющие копыта, надежда на мягкую постель, горячий ужин и холодную выпивку придала ему сил собрать вещи и двинуться дальше.
Даеан пошёл вдоль ручья. Звуки то казались громче, то затихали. После дождей вода в ручье поднялась, и шум потока, бегущего по камням и корням, временами заглушал даже шорох его собственных шагов.
Наконец ручей сделался широким и спокойным, подлесок поредел, и он увидел просторную поляну.
Не видно было ни дороги, ни трактира, ни костра, ни огонька. Только просторная поляна, ярко озарённая луной. Ручей разлился блестящим лесным озером. А у озера, на гладком валуне, сидела…
— Огненную сковороду мне в печень! Этого не может быть… — охрипшим голосом пробормотал он. Но его голос звучал скорее завороженно, чем испуганно. И глаз он не отвел.
Это была Сирена.
***
Всадник на миг застыл. По озеру бежала мелкая зыбь, и её отблески играли на прекрасном теле Сирены. Обнаженная в лунном свете, она пела: Каэ-ланион лухиал Ди мари фелануа Креата ту сиар Ту аларан ди Дирелла, амауен. Лоеси ан делан Ту ниа вор рухлан Драедра тае. Голос ее звучал странно. Он был тих и нежен, слишком тих, чтобы он мог слышать его с другого конца поляны. Слишком слаб, чтобы он слышал его за шумом бегущей воды и шелестящих листьев. И всё-таки древний его слышал. Её слова были чисты и нежны, как пение далекой свирели. Он что-то напоминал, только всадник никак не мог вспомнить что. Песня тянула его к себе, необъяснимо и настойчиво. Как будто незримая лапа проникла в его грудь и пыталась вытащить его на поляну, ухватив за сердце. Он воспротивился. Отвёл взгляд и ухватился за ближайшее дерево. А Сирена запела снова. Её пение было как обещание тёплого очага в холодную ночь. Как улыбка юной девушки. Сирена пела, и его тянуло туда. Влечение было сильным, но не настолько, чтобы Даеан не мог удержаться. Всадник снова посмотрел на поляну и увидел её, её шкурку, серебристо-белую под вечерними небесами. Она наклонилась, зачерпнула воды изящней любой танцовщицы. Внезапно его посетила ясная, отчетливая мысль. А чего он, собственно, боится? Сказок? Это же магия, подлинная магия. Более того — это магия пения. Если он упустит такую возможность, то себе этого никогда не простит! Он ещё раз осмотрелся, но не нашёл ничего опасного или того, что могло ему угрожать. Он почувствовал, как в груди у него поднимается безумный хохот. — Подождёт моё обучение! — сказал он, шагнув на поляну. Теперь притяжение Сирены ощущалось куда сильнее. Кожа её сияла под луной. Длинные волосы окутывали её, точно тень. Даеану послышался странный шорох. Это отвлекло его, заставив оглянуться. Но там ничего не оказалось. Он снова обернулся к озеру. Сирена смотрела на него. Даже от него, метров с тридцати, он видел её глаза — тёмные, полные любопытства. Её губы растянулись в широкой зловещей улыбке. Она расхохоталась. Смех был звонкий и радостный. Смех не пони. А потом она бросилась бегом через поляну, проворная, как воробей и грациозная, как лань. Даеан устремился в погоню, и, несмотря на тяжёлый мешок за плечами и меч на поясе, он мчался так стремительно, что его плащ развевался у него за спиной, точно знамя. Никогда прежде Всадник так не бегал. Он бежал, как бегают дети, легко и быстро, ничуть не боясь упасть. Сирена неслась впереди. Нырнула в кусты. Смутно он припоминал деревья — запах земли, серый монолит, освещённый луной… Её смех. Она уворачивается, пляшет, манит вперед. Ждёт, пока единорог подбежит так близко, что еще чуть-чуть — и дотянется до нее, потом убегает прочь. Она сияет в лунном свете. Цепкие ветви, брызги, теплый ветер… И он хватает ее. Её копыта зарываются в его гриве, привлекают Всадника ближе. Её жадные губы. Её язычок, застенчивый и проворный. Её дыхание проникает в его рот, ударяет в голову. Жаркие соски упираются в грудь. От неё пахнет клевером, мускусом, спелыми яблоками, попадавшими на землю… Никаких колебаний. Никаких сомнений. Он точно знает, что делать. Его копыта оплетают её шею. Касаются её лица. Зарываются в её гриве. Скользят вдоль шелковистого бедра. Стискивают её бока. Обвивают её тонкую талию. Приподнимают её. Укладывают на землю… И она извивается под ним, гибкая и томная. Медленно, со вздохами. Её ноги охватывают его. Спина выгибается. Жаркие копыта вцепляются в его плечи, хватаются за поясницу… И она оказывается на нём верхом. Её движения яростны и стремительны. Длинные волосы скользят по его шерсти. Она опрокидывает голову, дрожит и трепещет, стонет и кричит на незнакомом языке. И во всем этом присутствует музыка. В её бессловесных стонах, взлетающих и утихающих. В её дыхании. В стуке его сердца. Её движения замедляются. Всадник стискивает её бедра в отчаянном контрапункте. Их ритм, как безмолвная песня. Как внезапный раскат грома. Как еле слышный рокот далекого барабана… И вот всё замирает. Он выгибается всем телом. Он натянут, как струна лютни. До дрожи. До боли. Его перетянули, он вот-вот лопнет…***
Даеан очнулся после тяжелого сна. Сна, которого и не было вообще. Он лежал на дорогих шелках, усыпанный лепестками роз. Сверху небо закрывали кроны деревьев, лишь самые шустрые солнечные зайчики доходили до парня. Вот они и заставили его пробудиться после бурной ночи. Повернув голову, всадник увидел лежавшую рядом с ним ту самую Сирену. Она выглядела гладкой и совершенной, как статуя. Но она дышала во сне, и он укорил себя за это сравнение. Всадник знал, что в ней нет ничего общего с холодным камнем. Теплая, гибкая. Самый отполированный мрамор — наждак, в сравнении с ней. Древний стал тянуться к ней, но нам миг осёкся. Одержимость этой особы сводила его с ума. Он никогда ещё в прежде не был так увлечён женским полом. Эта ситуация привела его к одной мысли. Что-то заставляет его, увлекаться не по своей воли — это особой. Как мотылёк, летящий на свет, который может оказаться обжигающим и убийственным. Дабы оградить себя от неё, он завернулся в плащ и попытался укрыться от внешнего мира и самой проблемы. Но проблема никак не хотела покидать его голову и заставляла выйти из своего кокона. Воспоминание о прошедшей ночи, когда он гнался за ней, схватил. Они переплелись в танце страсти. Он поддался животным инстинктам, она впилась в него, как клещ. За эту ночь она высосала из него все соки. Ее сомкнутые веки были разукрашены, подобно крыльям бабочки, лиловыми и черными завитками и бледно-золотистыми узорами, сливающимися с цветом ее шкурки. Ее глаза слабо двигались во сне, и казалось, будто бабочка шевелит крылышками. Всем мужчинам пришлось заплатить жизнью, дабы увидеть на миг эту красоту. «Нет…. Я должен собраться. Драконье сердце…» Драконье сердце закрывает всё чувство на замок. Пульс уравнивается, частота биения сердца сокращается. При таком режиме владелец драконьего сердца может стать неустрашимым и не бояться самой смерти. Ему частично удалось войти в режим драконьего сердца. На миг он забыл о Сирене, его пульс выровнялся, и он смог трезво оценить свою ситуацию. «Что мне известно о Сиренах. В архивах их упоминают как мифические существа Нимфы. Их множество видов, начиная от Наяды, заканчивая Дриадой. По всей сути, они - духи и жители лесов, и для окружающих не опасны. Но есть такие, как она. Я, кажется, ошибся предположив, что она Сирена. С первого взгляда это может показать из-за гребня на спине. Но на самом деле это всего лишь продолжение её гривы. Глаза, веки - это всё ведёт к одному. Гиана - самые непредсказуемые и хитрые жители этого леса. Их осталось очень мало на земле. Мужских Гиан слишком мало, и женщинам приходиться искать себе партнёров других видов. Гиана - искусственная любовница, она может ублажить любого, даже калеку. Но ценой партнёра будет его жизнь. Они питаются жизненной сущностью партнёра и, увлекшись, забывают о своей первоначальной цели.» Послышался стон, который может издавать лишь котёнок, просящий кушать. Услышав, Драконье сердце слабо дернулось. Чувства снова нахлынули на всадника, он попытался открыть глаза, выйти из своего кокона, дабы снова узреть её красоту. Тонкие, словно ветви ивы, копыта, прекрасная стройная фигура, на которой не наблюдалось ничего лишнего. Её глаза, пронзающие саму тьму. Даеан резко прикусил свою губу. Боль прошла пологом по телу, отбрасывая чары вожделение от единорога. Он попытался снова войти в режим спокойствия. После тяжелого стона артерией, Гиана проснулась. - Что это ты делаешь? – спросила она нежным голосом, ломая молотом Драконье сердце. Он так долго создавал стену, дабы огородиться от неё, но она разрушилась, не успев даже защитить его. Отбросив плащ, завороженный, он смотрел на неё. Она изогнулась дугой, подобно кошке, нет, она будто была кошкой. У неё так хорошо это получилось. Даеан на миг подумал, Гианы произошли от кошек. Эта мысль сразу отпала, как только она взглянула на него. Душа его воспылала пламенем страсти, ему хотелось накинуться и продолжить прошлую ночь. Гиана улыбнулась ему похотливой улыбкой, но не дала всаднику приблизиться к ней. Если она была прекрасна во сне, то после пробуждения сделалась вдвое прекраснее. Во сне она была как картина с изображением пламени, а сейчас это было само пламя. Лишь прикоснувшись к ней, он мог ощутить жгучую боль страсти и порока. Даеан сопротивлялся её чарам, но даже единорогу, на половину отучившись в Академии, не хватит сил уйти от соблазна её тела. Древний пытался скрыться снова в Драконьем сердце, но, когда он это сделал, она лишь своим прикосновением разрушила все преграды, словно наковальня, пробившая деревянную стену. Всадник отбросил в сторону плащ и на мгновение огляделся. Беседка украшена бархатными занавесками и большим количеством мягких подушек, на которых он впервые получил удовольствие с Гианой. Гиана склонила голову набок. Взгляд у нее был пристальный и лишенный выражения, как у птицы. – От чего ты молчаливый такой, мой пламенный? Или я угасила тебя? - Голос ее звучал странно. В нем вообще не было острых граней. Все сплошь гладкое, точно идеально отполированный кусок стекла. Но, несмотря на эту странную гладкость, от голоса Гианы по спине у него пробежала дрожь. Он почувствовал себя котом, которого погладили до самого кончика хвоста. - Моя любовь не знает преград. Лишь увидев тебя в лунную ночь, понял, твоя красота затмит все звезды ночного неба. Сердце и душа сковались при виде тебя. Я отдал их тебе, чтобы снова испытать блаженства этой ночи. – Всадник не контролировал свою речь. Услышав себя, он не мог поверить своим словам. Никогда в жизни ему не приходилось говорить такие слова. Даеан спрашивал сам себя: «Как вообще такое могло произойти со мной?» - Поэт? Это правда, что ты поэт?! - Голос у нее дрожал, и Даеан почувствовал, как напряглось ее тело в ожидании ответа. Она посмотрела на него. Всадник улыбнулся. Он понял, Гиана ждала ответа. Ведь она - существо-долгожитель и ведет одинокий образ жизни. За тысячу лет, проведённых в лесу, одиночество берёт своё. Ей приходилось выходить из леса дыбы заманивать к себе в капкан других разумных. Она пользовалась ими одну ночь, дабы утолить свой аппетит. После чего спокойно пообщаться. Но, увы, те, кого она заманивала к себе, не доживали даже до ночи. Они, опустошённые, словно собаки, ластились к ней, как кабели ручались лишь первородным инстинктом. В лесу она находила лишь охотников да крестьян, которые заблудились. Вот они и ломались на следующий день. Но Древний относился к тем, у кого разум мог сопротивляться и сохраняться. Тренировки телепатии в Академии давали свои плоды. Ему удавалось закрыть свой разум от трех единорогов сразу. От четырех он начинал напрягаться, и его защита ломалась. А когда доходило до пяти, тут вмешивалась Сапфира и намертво блокировала сознание Всадника. Сейчас был тот самым момент, когда его сознание ломали сразу восемь единорогов. Но ему удавалось сохранить свой разум. - Да, я поэт. – он посмотрел по сторонам и , найдя лежащую у поручни беседку, постаревшую лютню, он подобрал её и стал настраивать струны. Конечно, играть он отлично, как первоклассный бард, не умел. Но уроки Хувса дали свои плоды. Первое, что он спел - «Легенды драконов». Песня посвящалась любви двух враждующих видов, где красный и синий дракон полюбили друг друга, и скрывали свою любовь ото всех. Но однажды в раковую ночь они встретились в бою и убили друг друга. Эта песня очень тронула Гиану, она хотела прижаться к всаднику. Даеан сразу перешел на другую песню - «Лодочник и учёный.» В этой песне он рассказывал, как лодочнику повстречался ученый, который кроме книг и исследований ничего не умел делать. Как-то он попросил лодочника переправить его на другой берег. Но лодочник ему поведал, что скоро будет дождь и плыть опасно. Ученый настоял на своем и лодочнику ничего не оставалось, как выполнить его просьбу. Когда они перебирались через огромную реку, ученый то и делал, что замывал мозг лодочника умными фразами. Рассказывал о теореме, говорил ему о высшей математике. Но лодочнику это все было непонятно, из-за этого учёный упрекнул его в невежестве, отсылаясь на «Знания - всему голова». Но лодочнику было на это как-то по-боку. Перевозить чужестранцев на другой берег - ему этого хватало. Но как-то лодочник спросил ученого, умеет ли он делать что-либо, кроме как читать и писать. Тогда тот ответил, что нет. Лодочник также стал упрекать ученого за неимение базовых умений, таких как: плавать, рубить дрова, готовить себе еду, ловить рыбу и т.п. Учёный фыркнул на него и больше не стал с ним общаться, сообщив, что это лишь трата времени. Так они проплыли больше половины реки. Но лодочник предупреждал ученого о буре. Лодку стало качать и через каких-то пару минут она перевернулась, выбросив их двоих в воду. Ученый барахтался, как мог, просил о помощи. Но лодочник лишь произнёс ему: «Теорема тебе в помощь.» И уплыл после этих слов. Даеан играл и пел несколько часов напролет и под конец вновь почувствовал себя самим собой. Всадник был способен смотреть на Гиану, больше не испытывая бурных чувств, как испытывал бы любой нормальный мужчина, глядя на самую прекрасную женщину в мире. Когда он убрал лютню обратно, Гиана разочарованно ахнула. — Ты что, устал? — спросила она, чуть заметно улыбаясь. — Если бы я знала, то не стала бы утомлять тебя, мой сладкий поэт! Он улыбнулся в ответ: — Извини, но, кажется, уже поздно… На самом деле небо все еще было того же лиловатого сумеречного оттенка, какой оно имело, когда Даеан только что очнулся, но он все же стоял на своем. — Мне пора идти, я должен встретиться с… Его разум онемел так стремительно, словно ему отвесили мощную оплеуху. Даеан ощутил страсть: свирепую и неутолимую. Потребность овладеть Гианой, прижать ее тело к себе, вкусить дикую сладость ее уст… Только благодаря обучению телепатии он сумел в тот момент сохранить себя. Но и то он удерживал себя буквально на кончиках копыт. Гиана восседала на подушках напротив него, скрестив ноги, лицо ее было гневным и ужасным, глаза холодными и колючими, как далекие звезды. Размеренным, спокойным движением она смахнула с плеча бабочку, медленно взмахивающую крыльями. Этот простой жест был исполнен такой с свинцовой яростью, что у него скрутило живот, и парень осознал простой факт. От Гианы не уходят. Никто. Никогда. Она держит мужчин у себя, пока их тело и разум не сломаются под гнетом любви. Она держит их, пока они ей не надоедят, а когда она отсылает их прочь, то это сводит с ума. Даеан был бессилен. Он был новинкой. ОН был игрушкой, любимой за то, что она новая. Возможно, пройдет немало времени, прежде чем она устанет от него, но рано или поздно это случится. И, когда она наконец отпустит на волю или убьет, его разум разлетится в клочья от тоски по ней.
