Темная и Белая жизнь - Пробуждение силы

      Что такое подчинение? Вы можете себе представить такую картину: когда вы — свободный гражданин общества, вас не связывают по копытам, и есть свобода слова. Вы можете выражать своё мнение, говорить свободно о чём угодно, ходить, куда захотите, при этом вас даже никто не остановит. Конечно, это замечательно — чувствовать себя членом общества, где ваши права не ущемлены.       Но бывают такие моменты, когда перед вами появляется преграда, через которую вам просто нельзя пройти. Так сказать, знак «стоп». Но вам хочется, вы привыкли к свободе, к её вкусу, и для вас просто нет преград. Тут она резко появилась — и «стоп», вам нельзя туда. Вы начинаете беситься, пробовать обойти, найти лазейки, дабы войти. Преграда всё равно стоит перед вами и говорит вам «стоп». Вы начинаете думать, рассуждать: «Почему туда нельзя? Что скрывают от нас?». Вы задаётесь вопросами, думаете, фантазируете, но никак не можете прийти к одному решению. И тогда вы начинаете силой ломать преграду, дабы утолить своё любопытство. Вот преграда сломана. Но вы не увидели того, чего хотели. Вы просто отворачиваетесь и уходите, оставив после себя разруху.       А вот тот, кто поставил эту преграду, будет разочарован. Его постройку сломали и даже не извинились. Дабы избежать дальнейшие разрушения, стали вводить ряд законов, за которыми последовало ущемление свободных, а точнее — вас. Вы возмущаетесь: «Почему вы такое себе позволяете?». «А вы кто такой, чтобы возмущаться?». Вы спорите, конфликтуете, пока один из вас снова не применит силу. Тут и начинается самое страшное: сильный побеждает слабого в неравной битве, и победитель диктует свои правила. Вы лишаетесь всей свободы, вам даётся лишь в рамках закона, так сказать, лже-свобода. Вы более не вольны шагать куда вам вздумается. Теперь вы застряли в путах победителя и будете подчиняться именно ему.       Даеан сидел в шелках. С каждой секундой, проведённой с Гианой, он покрывался холодным потом. Его воля ломалась под гнётом чар этой лесной жительницы. Последнее его сакральное сокровище — это его разрушающийся разум. Его эдем и дом, куда никто не может проникнуть и помешать размышлениям. Но вот граница между реальностью и разумом стала трескаться льдом при первых паводках.       Его тело послушно стало тянуться к похотливой Гиане. Она устроилась поудобнее и приготовилась принять в объятия свой обед. Страх потерять разум заставил внутри Даеана разгореться свечу гнева. Чувство затормозило всадника, он стал сопротивляться магии Гианы. Ржавой шестерёнкой в часах он медленно брал над собой контроль. Пот капал ручьем прямо на прекрасный торс Гианы. Она почувствовала, что движения партнёра стали медленными — он колебался. Такое случилось впервые. Она, удивлённая, как кошка при первом увиденном солнечном зайчике, приблизилась к нему сама, провела копытом по лицу парня, заставив того сильно зажмуриться. Даеан закрыл глаза, дабы попытаться выкинуть из своего сознания само её существование. Но, увы, сделал лишь хуже. Аромат, шелестение её гривы на ветру, звук биения сердца, частое дыхание, издаваемое из приоткрытого рта, белоснежные зубы, острый язычок — всё это делало ему хуже, ослабляя уже и так погасший огонёк. — Ты никуда не уйдёшь.       Гиана протянула копыто, чтобы коснуться его лица. Взгляд у неё был внимательный, словно она пыталась прочесть нечто, написанное в глубине его души. Он попытался было отодвинуться, помня её прикосновение, однако тело её только содрогнулось. Капли пота дождём скатывались с его кожи на шёлковые подушки и гладкий живот под ним.       Она мягко коснулась его щеки. Даеан наклонился, чтобы поцеловать её, — и что-то внутри него лопнуло.       Прошлое захлестнуло чёрным омутом, заставляя всадника увидеть старые воспоминания. Тот злосчастный день, когда он увидел разрушенную ферму, где когда-то рос и жил вместе со своим братом и дядей и познавал все радости жизни и веселья, пока в один прекрасный день всё это не исчезло.       Странные твари — наполовину насекомые, наполовину пони — напали на ферму, уничтожили его семью, дом и саму жизнь, заставили покинуть родные края и начать долгий тернистый путь. Во всём этом был виноват пегас по имени Арон. Странная сила, которой обладает этот пегас, привлекла сюда этих тварей.       Что-то поднялось внутри него. Странное чувство заставило ненавидеть само имя этого парня. Понимание того, кто во всём виноват, разжигало в нём новые чувства. С каждым ударом сердца разум выталкивал из себя Гиану. Чувство мести и злобы накрывало тяжелым покрывалом, прижимая к земле. Даеан с каждым вдохом менялся: тату на его плече в виде пламени стало разгораться. Шерсть в некоторых местах исчезла, обратившись шкурой дракона. Глаза изменились, приняв вертикальные зрачки, из спины вырвались два костяных отростка, а на голове образовалось два рога.       Даеан вздернул голову и мысленно зарычал, нащупав что-то внутри себя и ухватившись за это нечто. Внутри него воцарилась напряжённая тишина — молчание, которое наступает перед раскатом грома. Он ощутил, как воздух вокруг кристаллизуется. Ему сделалось холодно. Он отстранённо собирал осколки себя и соединял их вместе. Я — Даеан. Я — Даеан, рождённый драконами. Я — Даеан, последний всадник своего рода. Я — Даеан, один из Древних.       Он стоял над Гианой.       Он чувствовал себя так, словно всю жизнь провёл в полусне и впервые проснулся по-настоящему. Всё выглядело чётким и резким, будто ему дали новую пару глаз. Как будто ему и глаза были не нужны — словно он воспринимал мир напрямую, непосредственно разумом. «Спящий разум! — слабо осознала какая-то его часть. — Он больше не спит», — подумал он и улыбнулся.       Даеан взглянул на Гиану — и в этот миг понял её всю, с головы до копыт. Она из древних сирен. Ее не интересуют добро и зло. Она повинуется лишь желаниям, во многом как ребенок. Ребенка не волнуют последствия. И летнюю грозу тоже. Гиана походила и на дитя, и на летнюю грозу, и все же не была ни тем, ни другим. Она была древней, невинной, могущественной и гордой.       Он встретился взглядом с Гианой. Тут его мир застыл, он почувствовал, как нахлынула на него тяжелая вода и потянула на самое дно черной бездны. В груди всё сжалось: сила Сирены не знала преград. Она пыталась лишь одним взглядом снова подчинить всадника. Даеан приложил копыто к груди. Ему казалось, чтр в ней образовалась дырка, и прямо из неё вытекает жизнь.       Пот пробил ручьем, Даеан тяжело дышал. Но сломить его это не могло. Теперь, когда спящий разум пробудился, он чётко видел Гиану. Больше он не испытывал к ней чувства привязанности и вожделения. Чары пытались сломить, но лишь четыре слова отшвырнули их, давая ему освободиться.       Сирена забеспокоилась: ещё никогда и никому не удавалось уйти от её чар. Приподнявшись, она провела копытом перед глазами и произнесла слово, колючее, как битое стекло. В голове древнего громовым раскатом взорвалась боль. В глазах начало темнеть. Он ощутил во рту вкус крови и горечи.       Потом мир вновь сделался отчетливым. Всадник едва не упал, но успел взять себя в копыта. Гиана нахмурилась. Выпрямилась. Встала. С сосредоточенным лицом шагнула вперёд.       Белая грива ниспадала вниз копной тени, прямо как лезвие ножа, пока не касалась её выпуклых бедер. Она была хрупкой, бледной и совершенной. Никогда прежде не видел он столь милого лица и губ, созданных для того, чтобы их целовать. Она больше не хмурилась. И не улыбалась. Её губы были мягкими и полураскрытыми.       Она сделала ещё шаг. Всего лишь выдвинула копыто вперед, и всё же это простое движение было подобно танцу, и ненарочитое колыхание её бёдер завораживало, как огонь. Один лишь свод её копыт говорил о сладострастии больше, чем всё, что он повидал за свою недолгую жизнь.       Ещё шаг. Её улыбка была широкой и яростной. Она была прекрасна, как луна. Её могущество окутывало, точно плащ. Воздух дрожал от него. Могущество простиралось за ней, точно широкие незримые крылья.       Теперь, когда она была так близко, что Даеан мог бы коснуться её, он ощущал, как гудит и трепещет в воздухе её сила. Желание вздымалось вокруг него, точно морские волны в бурю. Она воздела копыто. Коснулась его груди. Он содрогнулся.       Она встретилась с ним взглядом, и в сумраке её глаз он вновь произнёс четыре отчетливых слова.       Он пропел их вслух. Они вырвались из него, точно вспугнутые птицы в небо.       И внезапно его разум вновь очистился. Он перевёл дух, не отпуская её взгляда. Даеан снова запел, и на этот раз он был полон ярости. Всадник в голос выкрикнул четыре резкие слова. Они были упруги, светлы и тверды, как железо. И когда они прозвучали, он почувствовал, как её сила дрогнула — и разлетелась вдребезги, не оставив в опустевшем воздухе ничего, кроме боли и гнева.       Гиана вскрикнула и села, так внезапно, будто у неё подкосились ноги. Она обняла колени и свернулась в комочек, глядя на него огромными испуганными глазами.       Он огляделся и увидел огонь. Но не так, как мы видим дым или туман. А увидел сам огонь, вечно переменчивый. Он выглядел знакомым, как лицо забытого друга. Даеан расхохотался и раскинул копыта, дивясь его изменчивой форме.       Потом он сложил копыта горсточкой и дохнул в образовавшееся пространство. Он произнёс имя. Взмахнул копытами и сделал своё дыхание тоненьким, как паутинка. Дыхание взметнулось, окутало её и вспыхнуло серебряным пламенем, которое плотно объяло её своим переменчивым именем.       Всадник держал её над землей. Она смотрела на него со страхом и недоверием. Её белые волосы плясали, как второе пламя внутри первого.       Тогда парень понял, что может её убить. Это было бы так же легко, как бросить в огонь листок бумаги. Но ему сделалось дурно от одной мысли — это было всё равно что оборвать крылышки бабочке. Убить её означало уничтожить нечто чуждое и чудесное. Без Гианы мир стал бы беднее. Он бы меньше ему нравился. Это было всё равно что разбить лютню. Не только оборвать жизнь, но ещё и сжечь библиотеку.       С другой стороны, на карту были поставлены его жизнь и разум. Единорог полагал, что без него мир тоже сделается менее интересным.       Но убить её он не мог. Не таким образом. Всадник не мог использовать свою новообретённую магию в качестве ножа вивисектора.       Он заговорил снова, и огонь опустил её на подушки. Всадник сделал разрывающее движение, и серебряное пламя, некогда бывшее его дыханием, сделалось тремя словами оборванной песни и умчалось играть меж деревьев.       Древний сел. Она откинулась на подушки. Несколько долгих минут они смотрели друг на друга. Её глаза вспыхивали то страхом, то опасением, то любопытством. Он видел в её глазах отражение себя, обнажённого среди подушек. Его сила покоилась белой звездой у него на челе.       А потом он почувствовал, что всё угасает. Забывается. Даеан осознал, что имя огня более не пребывает у него на устах, и, оглядевшись, не увидел ничего, кроме пустого воздуха. Он пытался сохранять внешнее спокойствие, но, когда все это покинуло его, почувствовал себя лютней с перерезанными струнами. Сердце сжалось от такого ощущения потери, какого не испытывал с тех пор, как погибли его родные и дядя.       А в воздухе вокруг Гианы возникло слабое мерцание — обрывки её силы возвращались к ней. Однако он не обратил на это внимания: он изо всех сил боролся, пытаясь удержать хотя бы часть того, что только что узнал. Но это было всё равно что удерживать песок, убегающий сквозь копыто. Если вы когда-нибудь видели во сне, что летаете, а потом, проснувшись, с разочарованием понимали, что забыли, как это делается, тогда вы отчасти способны понять, что испытывал Даеан.       Оно угасало постепенно, и вот, наконец, не осталось ничего. Всадник ощущал пустоту внутри, и ему было так больно, будто он только что узнал, что родные его никогда не любили. Всадник сглотнул ком, вставший в горле.       Гиана смотрела на него с любопытством. Он по-прежнему видел в её глазах своё отражение. От звезды у него на челе осталась лишь крошечная светящаяся точка. А потом начало угасать даже великолепное видение спящего разума. Всадник отчаянно озирался по сторонам и, не мигая, изо всех сил пытался запомнить всё таким, как сейчас.       А потом всё пропало. Единорог опустил голову, отчасти от горя, отчасти затем, чтобы спрятать слёзы.       Прошло немало времени, пока его чувства успокоились. Не каждый день единорог раскрывает свою дремлющую силу под названием спящий разум. Это очень мощная сила, которая может покориться лишь единицам во всём мире. Немногим удавалось пробудить свой разум так ясно, чтобы управлять стихиями и именами предметов. Лишь двум удалось пробудить эту силу настолько, насколько им это нужно. Даеан знал лишь двоих: это Стар Свирл Бородатый и магистр имён Иладин. Первый всем и так понятен — могущественный единорог, покоривший магию, о котором слагают легенды и по сей день. Но Иладин — совсем другое. Он — простой земнопони, обладающий лишь земной магией — покорять почву на земле. Ему удалось разбудить в себе спящий разум и подчинить себе стихии. Но, увы, за обладанием огромной силой имеется огромная опасность. За чрезмерное использование спящий разум может поглотить рассудок и свести его с ума или ещё хуже — выжать всю энергию из тела, оставив лишь пустую оболочку и превратив в овощ.       Всадник взял в копыто лютню. Провёл по грифу до самых верхних поножей. Тронул первую струну, и та грустно зазвучала, показывая состояние играющего. Даеан уже не смотрел на Гиану, лишь продолжал дальше играть на лютне грустную мелодию. С каждым тактом музыка завораживала его всё больше. Он не знал почему, но с этим инструментом он стал сливаться в одно целое. Лютня подчинилась ему и безукоризненно раскрывала всю душу.       Проиграв так несколько минут, он остановился на последнем аккорде. Последняя струна разорвала его связь с лютней и вернула его обратно. Хлопая глазами, он взглянул на Гиану. Она сидела с ровной прямой осанкой, словно королева на троне. Игра всадника заворожила её: она сидела, ни разу не пошевелившись и не моргнув. Бабочки, что порхали до инцидента, вернулись и сразу уселись на гриву сирены.       Гиана смотрела на него с подозрением вперемешку с восхищением. Она осторожно приблизилась к нему, оставив между ним и собой два шага, протянула своё копыто и коснулась его лица. Нежным голосом, подобно соловью при первых лучах солнца, сказала: — Скажи своё имя, мой прекрасный поэт.       Слово «мой» заставило всадника дёрнуться. Гиана теперь считает его своей собственностью, и уйти от неё теперь будет намного труднее. Как-то Даеану посчастливилось побывать на лекции у Иладина. На лекции было скучно, но при этом интерес к этому предмету не увядал. На лекции он выделил себе самое главное: имя, которое тебе дали при рождении, имеет огромную силу и власть, и раскидываться им налево и направо нельзя. Любой, получив имя, может использовать его для своих целей. Имя считается частью твоего тела, и если его оторвать, то более никогда не вернёшь, пока не избавишься от того, кто знает твоё истинное имя. Конечно, Даеан мог спокойно соврать, но лгать древнему существу, которое живёт уже много поколений в лесу, было превыше него, и он без какого-либо промедления произнёс, будто выдыхал холодный воздух из себя: — Даеан, — имя его дошло до ушей Сирены. Она почувствовала в этом слове загадочную силу и по её спине пробежали мурашки. — Даеан, — она повторила, пытаясь распробовать будто дорогое вино с хорошей выдержкой. Поняв его, она улыбнулась. — Ты прекрасно играл, мой поэт. Твоя музыка заставила открыться мои старые раны. Грусть прошлась по всему лесу, и он уделил своё внимание, послав к нам своих поданных, — она приподняла копыто. Бабочка, летавшая вокруг беседки, приземлилась на него, и Гиана всей гаммой красок на её крылышках стала играться со светом солнечного луча, демонстрируя Даеану все краски этого мира.       Такая красота заставила его обомлеть, но ему нельзя расслабляться. Через секунду он снова ощутил чувство притяжения и влечения к Гиане, но уже не так сильно, как в прошлый раз. Сейчас ей не хотелось превращать его в свою куклу для развлечения. Продемонстрированная сила показала сирене, что перед ней находится очень интересный экземпляр, и просто так его портить она не хотела. За столько лет, проведённых в изоляции в лесу, она впервые встретила того, кто смог превзойти её силу. — Мне лестна твоя похвала… — он пытался подобрать нужные слова, дабы не рассердить её. — Скажи, краса лунной ночи, своё имя, — слова ему давались с трудом. Он не был поэтом или бардом, кто мог лишь словами или стихами охомутать любую даму.       Гиана посмеялась, словно свирель, над неуклюжими словами всадника. Но ответила. — Талиана.       Имя хлыстом ударило по сознанию Даеана, заставив его зажмуриться. Сила имени Гианы, подобно бронепоезду, снесла все его чувства наповал. Имя настолько прекрасно и восхитительно, что было под стать ей самой. Всадник лишь приблизился к ней и нежно поцеловал в губы, не подозревая, что творит.       Сначала она насторожилась, а через мгновение улыбнулась в поцелуе и отстранила всадника от себя. — Ты целуешься как наждачная бумага: нет нежности, изящества, ласки. Лишь грубость и сила, дабы взять верх над партнёром, — каждое сказанное Гианой слово омрачало Даеана. Но последние слова заставили его вспыхнуть ярким пламенем в костре, который только-только погас.       Он взорвался. Его голос был как раскаты грома: — А откуда мне знать, чёрт побери?! Можно подумать, я занимался этим прежде!       Она отшатнулась, изумленная таким напором, и ярости у нее поубавилось. — Что ты имеешь в виду? — смущённо спросила она. — Это самое! — он неуклюже указал на себя, на неё, на подушки, на беседку, где они сидели, как будто это все объясняло.       Его гнев окончательно развеялся: единорог видел, что до неё начинает доходить. — Так ты… — Да, — он потупился, щёки у него вспыхнули. — Я никогда ещё не был с женщиной.       Потом вскинул голову и уставился ей в глаза, как бы говоря: «И только попробуй что-нибудь сказать по этому поводу!». Гиана немного неподвижно посидела, потом на губах у неё появилась лукавая улыбка. — Ты обманываешь меня, мой юный поэт. Тогда ночью ты был как яркая молния среди тёмного неба. Как танцор, вышедший в первый раз в круг, — она провела копытом по своему телу, показывая заманчивые участки.       Всадник сглотнул; магия сирены уже не действовала на него. Потому что она уже не требовалась. Однажды попробовав запретный плод, уже нельзя оторваться. Влечение вперемешку с желанием заставляло сердце учащённо биться. Потерять контроль он мог в любую минуту. Дабы не напрыгнуть на Гиану в порыве страсти и похоти, он воспользовался драконьим сердцем и спрятал там всё до мелочей, пока сердце не вернулось в свой первоначальный ритм. И ответил слегка уязвленно: — Ну, я ведь не совсем уж простофиля! Я читал про это в книгах…       Гиана захихикала, как ручеек. — Ты учился этому по книжкам!       Она смотрела так, словно не могла решить, стоит ли воспринимать его всерьёз. Рассмеялась, умолкла, снова рассмеялась. Единорог не знал, обижаться или не стоит. — Ну, ты тоже замечательная! — торопливо сказал он, понимая, что говорит, как недавно пришедший гость, делающий хозяйке комплимент по поводу салата. — На самом деле я читал, что… — Книжки? Книжки! Ты сравниваешь меня с книжками?! Её гнев обрушился на него. Потом, не сделав паузы даже затем, чтобы перевести дух, Гиана снова расхохоталась, звонко и радостно. Её смех звучал дико, точно тявканье лисы, чисто и отчётливо, как птичья трель поутру. Незнакомый смех. Такого раньше всадник нигде не слышал.       Он снова сделал невинное лицо. — А разве так не всегда бывает?       Даеан заставлял себя оставаться внешне спокойным, хотя внутренне готовился к очередной вспышке гнева.       Она только выпрямилась. — Я — Гиана!       Она не просто назвала себя — она торжественно объявила это. Как будто подняла гордое знамя, реющее на ветру. На миг единорог поймал её взгляд, потом вздохнул и опустил глаза к лютне. — Прости за мои слова, если они тебя как-то оскорбили.       Теперь настала очередь действовать сирены. Приблизившись к Даеану, она коснулась его щеки. Драконье сердце дрогнуло, но устояло. Она прикусила нижнюю губу и сказала: — Тогда я научу тебя, — и прильнула к его губам. Драконье сердце лопнуло на тысячи осколков, и все желания выплеснулись наружу. Даеан потерял над собой контроль.