Безымянный Король

      - Молчание только усугубляет твое положение, Суйгетсу-кун. Пойми, сейчас твое преступление все ещё можно оформить как явку с повинной, а за кражу безделушек нынче много не дают.       - Нет никакого преступления, - тщательно отводя взгляд, уже в который раз повторяет Суйгетсу. – И то колье я тоже не брал.       - Упрямый, - констатирует Ибики, выпрямляясь. Как бы он ни наседал на мальчишку, какие бы стандартные методы давления ни применял, какие бы аргументы ни наводил и в каких бы красках ни описывал его возможное будущее, Ходзуки лишь упрямо все отрицает.       Исполнительный инспектор Морино Ибики предпочитает не иметь дело с шики. Во-первых, за цепными куколками, если они не бесхозные, конечно, всегда стоят их хозяева. Кто-то пытается вытащить своего питомца, кто-то же моментально забывает о его существовании, но бумажная волокита всегда одинакова. К тому же применять силовые методы к обычным людям или варлокам куда проще и естественнее, чем даже давать разрешение на пытки шики. Морино прекрасно знает себя и свой характер, и он отнюдь не снисходителен, однако шики – существо слишком хрупкое. И ценное. Хорошо, если после пыток подохнет, а если станет хоть в каком-то смысле калекой, то его за подобное погладят разве что розгами по спине. Образно, конечно, но и приятного в выволочке от высокородного надзирателя мало.       - Пойми, Суйгетсу-кун, все доказательства против тебя. И черт с ним, с этим колье: Нара — Король, так что своей женщине он купит ещё десяток таких же. Дело в препаратах, Ходзуки. Ни на одном флаконе или же упаковке препаратов, найденных как у тебя в комнате, так и при личном досмотре, нет сертификационного номера. Думаю, не стоит объяснять, что если нет номера, значит, препарат нелегален. Если он нелегален, значит, получил ты его у дилера или же спекулянта, тот у своего кё-дай и так далее. Как ни посмотри, а вся эта цепочка нарушает закон и представляет угрозу для общественности. Тебя осудят, Ходзуки, и в лучшем случае это будет смертный приговор, а не пожизненное заключение, скажем, в Сугамо.       Суйгетсу вздрагивает: одно упоминание о столь страшном и безысходном месте, как Сугамо, обостряет инстинкт самосохранения до грани безоговорочного и бездумного признания. Это раньше осужденные вроде как искупали свои злодеяния, отсиживаясь в тюрьмах, нынешняя же правоохранительная система кардинально иная. Даже будучи преступником, отвергнутым обществом и лишенным будущего, ты все равно должен приносить пользу своему государству. Например, отправившись в рабочие гетто на окраины цивилизации или же став подопытным материалом в таких исследовательских учреждениях тюремного типа, как Сугамо.       Пожизненное заключение? Морино нарочито приукрашивает действительность: в подобных искупительных тюрьмах мало кто умирает естественной смертью или в глубокой старости. Гриф «расходный материал» напрочь лишает подобного шанса.       - Мне не в чем признаваться, - отвечает Ходзуки, превозмогая отчаянный страх. – Я не совершил ничего, за что меня можно было бы судить.       Морино шумно выдыхает. Без толку – вот что понимает опытный инспектор, смотря на понурого, бледного, словно мел, и дрожащего, как осиновый лист, мальчишку. Состояние Ходзуки походит на ломку, и если то, что нашли у него, действительно какой-то наркотик, даже связи Западного Короля не спасут мальчишку от незавидной участи расходного материала. Однако прежде от него, исполнительного инспектора, потребуют доклад, в котором должны быть имена всех членов преступной цепочки. Похоже, пыток не избежать, хотя Морино Ибики знает и другой способ получить необходимую Кругу информацию, при этом не пятная ни свои руки, ни руки своих людей.       - В двенадцатую его. В блок «Б», - отдает свой последний на сегодня приказ исполнительный инспектор, покидая допросную. – Посмотрим, что он скажет, проведя там сутки.       Неизвестность пугает до истерики. Что такое 12-Б? Какие преступники сидят в этом блоке? Мошенники, убийцы, насильники? Обычно варлоков не содержат вместе с людьми, однако Суйгетсу наслышан от проституток о том, что в изоляторах предварительного задержания этого правила почти не придерживаются. В итоге «слабейшего» имеют до тех пор, пока не надоест или же «старших» не разгонит надсмотрщик. Таково негласное наказание для тех, кого, следуя закону, не представляется возможным наказать за проституцию.       Суйгетсу не опасается за собственную жизнь. За свои двадцать семь лет, которые Ходзуки показались неумолимо медленно текущей вечностью, он познал столько боли, что уже не страшился её. Быть изнасилованным десятком изголодавшихся по человеческому телу варлоков – не самая страшная участь. Все равно для своего господина он уже ничего не значит. Это Ино его подставила – в этом Ходзуки не сомневается. Однако все доказательства против него, да и у самого Шикамару-сама нет повода сомневаться в своей женщине, а вот в нем – более чем достаточно.       Куда страшнее понимание того, что насилия не переживет его ребёнок. Никто, и это неоспоримо, не поверит в его беременность. Ведь это невозможно. Беременный мужчина? Ха! Да снобовцы скорее в НЛО поверят, чем в подобную чушь. Не будет ни жалости, ни пощады, ни снисхождения. Уже сейчас, поднимаясь с жесткого и неудобного стула, чтобы последовать за приставленным к нему надсмотрщиком, Суйгетсу знает, что ребёнка он потеряет. И это после того, как он твердо решил выносить этого малыша во что бы то ни стало.       Лабораторию Орочимару финансирует сам Император, поэтому, несмотря аморальность даже как для ХХІІІ века его экспериментов, этот варлок продолжает беспрепятственно и безнаказанно трудиться «на благо государства». А ещё Орочимару умеет говорить: складно, аргументированно, не оставляя выбора.       То, что Орочимару упомянул Мангетсу, в его аргументах роли никакой не сыграло. Брата Суйгетсу, конечно, любил, даже восхищался им, однако Ходзуки Мангетсу трудно назвать примерным. Как брат он был безупречен, отдав все, в том числе и собственную жизнь, ради младшего, однако, как человек, он был падшим.       Ради денег он продавал свое тело и кровь, ради денег же пришел и к Орочимару. Мангетсу стал одним из первых андрогинов, репродуктивную функцию которых попытался восстановить Орочимару. Первый блин в большинстве случае идет комом, так что никто из пилотной партии подопытных не выжил. Он, Суйгетсу, до последнего был рядом с братом, видел его страдания, сжимал его руку и лично оборвал его жизнь, не выдержав криков боли и обезумевшего от нее взгляда. Мангетсу хотел выстроить для него лучшее будущее, однако после смерти брата у Суйгетсу не было иного выбора, кроме как остаться с Орочимару в качестве его шики и очередного подопытного.       Мангетсу был дураком – так считает Ходзуки. Он, пристроившись под бок Орочимару, получил из своего статуса все максимально возможное – образование, опыт, сытую, в какой-то мере беззаботную жизнь. Понятное дело, что за все это нужно было платить, однако, в очередной раз ложась на операционный стол, Суйгетсу был твердо уверен в том, что если в этот раз его жизнь все-таки оборвется, бессмысленной её точно не назовешь.       Но он выжил. Более того, каким-то чудом его тело смогло приспособиться ко всем тем изменениям, которые с ним сотворил Орочимару. Подобное можно рассматривать как перст божий, некий знак того, что он избран, выделен из тысяч других для того, чтобы выполнить эпохальную миссию. Однако так Суйгетсу не думает, и Орочимару ничего подобного ему не говорил. И он, и инферно понимают, что это, скорее всего, лишь случайность, и шанс на то, что последующие эксперименты с андрогинами будут удачны, крайне мал. К тому же даже Орочимару не может ни предвидеть, каким будет этот ребёнок, ни дать гарантии того, что и дитя, и его родитель выживут. А сам Ходзуки твердо уверен в том, что Шикамару-сама если и станет его слушать, то это нечто, сейчас только начинающее свою жизнь в его чреве, никогда не признает.       - Ты ведь любишь этого инферно, не так ли, Суйгетсу-кун? – спрашивает Орочимару, хитростно склонив голову вбок.       - Какое это имеет значение? - раздраженно бросил он тогда, косясь на не перестающего делать какие-то пометки в своем моне Кабуто.       - Не знаю, - Орочимару пожимает плечами. – Просто как-то я размышлял над тем, что варлок и его пустота могут быть связаны более глубоко, нежели мы предполагаем. Мы считаем пустоту паразитом, который обитает внутри нас, за счет нас, рука об руку с нами, при этом давая нам лишь крохи истинного бессмертия и пряча от нас свою настоящую силу.       - Говоришь так, будто пустота – это живое существо, - Суйгетсу фыркает. Орочимару, казалось, отродясь был безумен, так что Ходзуки не привыкать к подобным фантастическим рассуждениям инферно, однако в то же время логика этого варлока столь последовательна и взвешена, что редко кто может возразить ему в ответ на все эти бредовые речи.       - Не стоит исключать что-то только потому, что ранее ему не было доказуемых прецедентов, - отвечает Орочимару уклончиво, после чего и задает тот вопрос, который переворачивает его, казалось, твердо стоящий на своих ногах мир.       - Если любишь, так почему не родишь? Что, настолько эгоистичен, что ставишь собственные чувства выше жизни ещё даже не рожденного? Неужели ты, Суйгетсу-кун, настолько боишься потерять своего господина, что готов убить его плоть и кровь?       И все. После Суйгетсу уже не сомневается в своем решении, хотя оно кардинально отличается от того, которое он не менее твердо принял прежде. И теперь это решение бессмысленно.       Орочимару сразу же его предупредил, что будет не просто сложно, будет невыносимо, ещё раз напомнив, что и для него беременность его подопечного не только успех, но и большая ответственность. И, что наиболее удивило Ходзуки, инферно попросил простить ученому его профессиональный эгоизм, подвигнувший его на нелегкую борьбу с самой природой. Увы, никакой борьбы не будет.       Его отводят в душевую и приказывают тщательно вымыться. Надсмотрщик стоит у него за спиной все эти десять минут. Нарочито, ведь мог же просто отойти в сторону, дабы показать, что никаких поблажек даже шики Короля не будет. Дабы дать понять, что происходит в этих душевых, когда такие, как он, делают вид, что ничего не замечают. Снобы все ещё пытаются его запугать. И получается это у них, откровенно сказать, отменно.       У Ходзуки все плывет перед глазами. Страх сжимает горло рвотными спазмами, жжет легкие, набатом пульсирует в висках. Переживет ли он эту ночь? Скорее всего, да, ведь инспектор уверен в том, что Ходзуки Суйгетсу связан с более важными шишками, которые могут представлять угрозу для Круга. Собирается ли сам Суйгетсу жить дальше? Как знать, ведь глубоко внутри, словно сломленные, но не выдранные крылья, все ещё тлеет надежда.       - Эй, куколка, как тебя зовут?       - Свеженький. Ароматный и ухоженный. Лакомый глоток чисто-алой крови.       - Малыш, приходи к нам в гости. Мы с друзьями угостим тебя остреньким, а ты нас – сладеньким.       Гогот. Крики. Свист. Гул. Суйгетсу, переодетый в светло-серую робу, что есть силы втягивает голову в плечи, не имея возможности руками, на которых он несет выданное ему постельное белье, зажать уши.       Во всех камерах и люди, и варлоки. Вперемешку. Он чует запах крови, от которого мутит и наверняка вывернуло бы, если бы было чем проблеваться. Это место пульсирует мерзостью, отвратностью, гнусностью и похотью. Жаждой – невыносимой и испепеляющей, липнущей к его начисто выдраенному телу, проникающей под кожу и словно по невидимым каналам выкачивающей из него силы. Теперь, оказавшись в истинном Аду, Суйгетсу понимает, почему в снобы берут только людей.       Жажда здесь повсюду. Она, словно зараза, впиталась в стены, слилась с помещением и превратилась в единый механизм, питающийся эмоциями и чувствами, кровью и плотью заключенных.       - Двенадцатая, твоя, - надсмотрщик останавливается у камеры. Звук открывающегося электронного замка заставляет его вздрогнуть. Суйгетсу качает головой, отказываясь переступать порог, за которым лишь тьма. Он хочет закричать, потребовать адвоката, ведь даже у государственных преступников есть на него право. Вытребовать один звонок, но из его приоткрытого рта не вырывается ни звука. Только, словно у задыхающегося, хрип.       - Живее, - сноб несильно, но настойчиво толкает Ходзуки в спину. – Быстрее раскладывай свои вещи. У нас тут уже отбой.       Решетка громыхает, замок снова пикает, датчик запора загорается красным, шаги надсмотрщика отдаляются злобным, насмешливым эхом. Суйгетсу лихорадочно оборачивается, уронив белье и вцепившись непослушными пальцами в решетку. Из его рта по-прежнему не вырывается ни звука.       За спиной вырастает тень. Суйгетсу чувствует, как за ним волнами расходится воздух. Резко обернувшись, Ходзуки вжимается в решетку, огромными от страха, немигающими глазами уставившись в темноту перед собой.       - Не подходи! – наконец, вскинув руки вперед, выпаливает Суйгетсу, правда, не угрожая и даже не предупреждая, а визгливо, словно истеричная девка. – Стой на месте, я сказал!       Ходзуки различает лишь силуэт человека, который определенно приближается к нему. Даже, кажется, тянется к нему ладонью, пытаясь… Что? Вцепиться в него? Вдавить в решетку? Вонзить свои мерзкие клыки в его шею и трахать до беспамятства? Ходзуки внезапно накрывает паника, страх, безысходность. Это жалкая попытка самозащиты, и он сам жалок, но что-то все же не позволяет сдаться. Может, как бы нелепо это ни звучало, материнский инстинкт? Все равно от прошлой жизни, от возлюбленного у него не осталось ничего, кроме... Пока что он называет это «маленькое существо», ведь даже Орочимару не знает, а человек ли это будет вообще.       - Ты что, больной или же обдолбанный?       Суйгетсу в решетку вжимается ещё сильнее. А человек ли перед ним сейчас? Лицо бледное, словно у покойника, темные, как у ёкая, глаза и голос, грудной, холодный и бездушный. Так близко, пристально, но при этом не выражая ни единой эмоции. Просто оболочка человека, от которого, кажется, даже не исходит нормального людского тепла. Лишь стойкий запах крови, от которого отступивший было комок тошноты вновь подкатывает к горлу.       - Ну-ну, блевать только на парашу, - этот некто слишком цепко, как для своего худощавого телосложения, хватает его за руку и, потянув на себя, толкает вперед, во тьму.       У Суйгетсу весь мир перед глазами кругом. Он, не удержав равновесия, падает на колени, а в следующий миг его уже едва ли не наизнанку выворачивает желчью. Сил нет, и наверняка ему стоит поблагодарить, похоже, сокамерника, который заботливо придерживает его поперек живота, не позволяя упасть ничком. Определенно поблагодарил бы, если бы даже прикосновение этого человека не было холодным и едва ощущаемым, словно у призрака, отчего Ходзуки становится ещё больше не по себе.       - Полегчало? – спрашивает незнакомец, обрывком бумаги вытирая ему лицо. Суйгетсу кивает. Во рту жжет, так что неплохо его хотя бы прополоскать, но сил по-прежнему нет. Да и откуда им взяться, если за сегодняшний день его организм, кроме инъекций, не получил ни крошки нормальной пищи.       Чертов Змей! Суйгетсу со всего размаху ударяет кулаком по на удивление чистому кафелю, по сути даже не чувствуя боли. Он оказался здесь по вине этого безумного ученого, из-за его не сертифицированных препаратов, без которых, впрочем, ему сейчас никак. Какая разница, что с ним произойдет в ИПЗ или даже Сугамо: если не будет принимать хотя бы один из них, ребёнка он все равно потеряет.       - Садись, - незнакомец помогает ему прислониться к стене, что действительно приносит некое облегчение. Стена, как и пол, слегка теплая. Похоже, холодом здешних заключенных все же не морят, что наглядно и демонстрируют босые ноги его сокамерника.       - Так как? – присев рядом и приняв точно такую же позу – одну ногу согнув, а вторую выпрямив, - спрашивает его незнакомец. – Ты просто больной или же наркоман?       - Не наркоман я, - огрызается Ходзуки, до глубины души обидевшись на то, что каждый видит в нем падшего. Да, за свою жизнь он совершил немало аморальных, недостойных и, откровенно говоря, противозаконных поступков, но свои личные идеалы Суйгетсу не предавал. Подыхать будет, но не станет продажной цепной куколкой, не будет принимать наркотики и больше не оборвет чью бы то ни было жизнь. - Но и болезнью мое состояние трудно назвать.       - Ясно.       Что этому незнакомцу стало ясно, для Ходзуки остается загадкой: уж слишком тот походит на человека, как говорят, не от мира сего. Суйгетсу косится на сокамерника, отмечая его ярко выраженную худобу. В том, что перед ним цепная куколка, Ходзуки не сомневается, но жил он явно не в наилучших условиях: выпирающие под кожей ребра и тазовые кости, узкие плечи и тонкие руки, бледные, практически не выделяющиеся на лице губы и кое-как обкромсанные темные волосы. Все это Ходзуки может рассмотреть благодаря вспыхнувшей над дверью тусклой лампе.       - Её всегда включают на ночь, - подняв голову, произносит незнакомец, словно прочитав его мысли. – Чтобы видеть, чем занимаются ночью заключенные.       - А чем они могут заниматься? – Суйгетсу осматривается. Камера размером метра три на четыре, двухъярусная кровать, слава Владыке, огражденный ширмой санузел, тумбочка и на данный момент заваленный какими-то бумагами стол. В общем, Ходзуки не беспричинно усомнился в том, что в этой клетке можно чем-то заниматься, например, читать, да ещё и при столь тусклом освещении.       - Сексом, например, - невозмутимо констатирует незнакомец, и Суйгетсу вздрагивает, когда тот наклоняет голову, в упор смотря на него темным, пустым взглядом. – Соорудят из подушек подобие человека на лежаке, а сами всю ночь за ширмой «девку» пялят. Или даже не сооружают: кто в «девках» ходит, редко в своей камере ночует. Вот таких смотрящие и гоняют: кто серьезно, а кто только для формы.       - Мерзость, - Суйгетсу обхватывает себя руками, вздрогнув. Холодно не было, однако Ходзуки кажется, что на нем слишком мало одежды, что она не скрывает и не прячет, не защищает, открывая взору его тело. Удивительно, что незнакомец совершенно не заморачивается по этому поводу, будучи одетым в черные бриджи с низкой посадкой и просторный топ.       - Похоже, мне ещё повезло, что моим сокамерником стал человек, - пусть парень и выглядит странно, но кажется более-менее нормальным. По крайней мере, враждебности не проявляет и говорит вполне адекватно. – Я думал, что цепных куколок, профилактики ради, к варлокам сажают.       - Так и есть, - незнакомец смотрит на него ещё более пристально. – Обычно, чтобы сломать упрямых новичков, проучить продажных цепных куколок, да и просто соблюдая договоренность со старшующими, но у тебя, видать, влиятельный хозяин, раз не стали рисковать собственными шкурами и портить твой товарный вид.       - Да, влиятельный, - Ходзуки кивает, впрочем, не собираясь называть никаких имен. Скорее всего, даже посыл на Западного Короля ему не поможет здесь, на территории, где всем заправляют снобовцы и преступники, да и сам господин... – Был.       - Помер, что ли? – впервые за несколько минут их знакомства Ходзуки видит на лице сокамерника хоть какое-то эмоциональное выражение. Кажется, это любопытство. Впрочем, выражение лица чудака уже через пару секунд становится прежним, словно забвенным.       - Нет! – наверняка резче, чем нужно, бросает Суйгетсу. Подобное пренебрежительное отношение к смерти со стороны этого человека его злит. Он сам видел много смертей и даже научился не обращать внимания на то, как часто Кабуто вывозил из операционной каталки, покрытые белыми простынями, однако это не стало для него нормой. В той жизни, к которой он стремился, не было смертей, потому что смерть – это конец всему, а Ходзуки Суйгетсу лишь собирался все начать с чистого листа.       - Ясно, - снова повторяет незнакомец, и, может, Суйгетсу только показалось, улыбается – натянуто и коряво, словно пытаясь выразить понимание и сожаление.       - Хозяин не отказался от меня, - нет смысла оправдываться, но, насколько он знает, слухи в таких местах распространяются быстро, так что уже завтра все местные будут знать, что он принадлежит Западному Королю. Пока что принадлежит, и возможно, этого будет достаточно, чтобы хотя бы на первых порах его оставили в покое.       - Правильная позиция, - будто и хвалит, но в то же время словно опять констатирует очевидное сокамерник. – Держись её, пока можешь.       - Это пока сюда не дойдут слухи о том, что на самом деле он от меня отказался?       - Ты заражен? – сокамерник вдруг снова меняет тему разговора.       - Нет, я... – запнувшись на полуслове, Ходзуки замолкает.       Можно просто не отвечать, и этот парень не обидится. Скорее всего, он и спрашивает не из любопытства, а потому, что это Суйгетсу нужен разговор, треп, да хоть байки, только бы не в тусклой темноте и тишине, в которой он наверняка бы расслышал, как именно проводят ночи заключенные в ИПЗ. Можно солгать, и собеседник и виду не подаст, что почувствовал ложь: этому парню все равно до своего сокамерника и его личной драмы. А можно сказать правду. Тому, кому он ни на йоту не может доверять, но при этом может свободно довериться.       - Нет, не заражен. Чист с рождения и привит в возрасте пяти лет, - Суйгетсу тоже прислоняется затылком к стене. Несмотря на события сегодняшнего дня и полную изнеможенность, он понимает, что уснуть все равно сможет. Тело — да, словно онемело, отказываясь повиноваться даже в элементарных вещах, а вот голова забита мыслями, из-за которых его сон вряд ли будет спокойным, да ещё и в таком месте. Сколь бы не представляющим угрозу ни казался его сосед, Ходзуки «поворачиваться к нему спиной» не собирается.       - Кто-то из твоих родителей был фридом?       - Оба, - на выдохе отвечает Суйгетсу. Давненько он уже не вспоминал о прошлом, впрочем, и вспоминать-то особо не о чем. А вот незнакомец все же крайне подозрителен: вроде как вполне адекватен, но при этом производит совершенно противоположное впечатление.       - Знаешь же, как оно бывает: страх смерти, нищета, сложные условия труда, просто сам по себе иной уровень жизни – все это толкает фридов к мечте стать полноправными членами общества. Они копят деньги, вкалывая до седьмого пота и гробя свое здоровье, ведь инъекция антифрида полностью исцелит их тела, тянутся к этой мечте, а в итоге оказываются заложниками системы.       - Нет, не знаю, - сокамерник качает головой, Ходзуки кажется, что даже с толикой сожаления, - но хотел бы услышать от тебя.       - Нечего тут слушать, - фыркает Ходзуки. Этот бесстрастный допрос бесит Суйгетсу, однако, если поразмыслить, теперь, кроме этого странного человека, у него никого нет. Совсем.       - Редко кому удается скопить достаточную сумму для того, чтобы оплатить полный курс лечения. К тому же люди слишком нетерпеливы: они могут ждать год, два, пять, десять, но не вечность, из-за этого многие фриды соглашаются в обмен на антифрид стать участниками очередного сомнительного эксперимента, связанного с риском для жизни. Или же, как мои родители, отдают в залог одного из своих детей.       - Отдают в залог? – тонкие брови незнакомца заинтересовано приподнимаются. – Ты о ростовщиках?       - И о них тоже, - Ходзуки кивает. – Хотя в данном случае кредитором был сам доктор, проводивший эксперимент. Именно ему, так сказать, на воспитание и отдали меня. Не младенцем, конечно, - тут же исправляется Суйгетсу, ведь как бы там ни было, а его родители были неплохими людьми. – Когда мне исполнилось пять.       - На опыты, значит, - с, очевидно, привычной для него безмятежностью констатирует сокамерник, и Ходзуки снова кивает. Его родители продлили себе жизнь за счет жизни своего ребёнка, за что и заплатили каждый свою цену.       - И как же они заплатили? – Ходзуки вскидывается, недоверчиво покосившись на собеседника, но тот лишь невозмутимо пожимает плечами. – Ты сказал это вслух.       - Ясно, - Суйгетсу хмурится. Стоило ли ему держаться этого странного парня? Судя по всему, он здесь уже давно и знаком с местными порядками, так что рискнуть все же стоит.       - Несчастный случай на производстве, в результате которого погиб отец.       - При современных технологиях-то? – на этот раз Ходзуки отчетливо чувствует неверие в вопросе сокамерника. Похоже, тот все-таки не любит, когда ему врут.       - Произошел сбой в системе климат-контроля, и температура в резервуаре повысилась столь стремительно, что ни у кого не было шансов. Так нам сказали. А потом, спустя пару лет, моя мать получила право на проживание в сокетто, в котором не было пункта о довеске в виде ребёнка. Так мой старший брат потерял всю семью.       - Ты ненавидишь её? Свою мать?       - Нет, - слегка недоуменно отвечает Ходзуки. – Смысла в том, чтобы продолжать нищенствовать, когда тебе предлагают обеспеченную жизнь, я не вижу. В конце концов, какое-то время она поддерживался связь с Мангетсу и даже высылала ему деньги. А ты? – спрашивает, поразмыслив, Суйгетсу. – Ты свою ненавидишь?       - Как знать, - и опять сокамерник безучастно пожимает плечами. – Я её даже не видел, а ненавидеть пустоту только потому, что она ничем не заполнена, глупо.       - Ты прав, - соглашается Ходзуки, невольно сравнивая жизненную позицию этого человека с собственной. - В общем, брат разыскал меня и добровольно занял мое место подопытного. Думал, что таким способом выкупит мою свободу. Он – глупый, так я считаю. Потому что Мангетсу умер, а я все же занял то место, которое мне было предначертано изначально – стал подопытным и шики того самого доктора.       - Орочимару, да? – умеет этот парень ставить людей в тупик, а ещё, похоже, не так прост, как кажется. По крайней мере, Ходзуки даже не предполагал, что по столь скудному описанию кто-то сможет узнать в безликом докторе Змея.       - Просто если ты не был у Данзо, а ты у него не был, значит, принадлежал Орочимару. Только эти двое практикуют ряд* (*договор, предусматривающий повинность) для заполучения подопытного материала.       - А ты, значит, был у Данзо? – вопрос был задан, словно пальцем в небо ткнут. Ходзуки просто съязвил, разозлившись на непрошибаемого всезнайку, но то, что проделал незнакомец следом, мигом выбивает Суйгетсу из взвинченной колеи.       - Видишь? – парень открывает рот и показывает ему язык. Трудно понять, что именно набито на его поверхности, но в том, что это татуировка, Ходзуки не сомневается. – Это мое имя.       - Казу 園 ? – Ходзуки присматривается к кандзи.       - Сайサイ, - отвечает сокамерник и отворачивается.       - А почему там? – неуверенно, все-таки считая, что он вмешивается не в свое дело, спрашивает Суйгетсу. – Почему на языке?       - А ты при встрече часто заглядываешь людям в рот? – Ходзуки поспешно мотает головой. Тон сокамерника прежний – без единой эмоции, но он кожей чувствует в нем едкость. – Вот и другие так же, а тот, кто ищет цепную куколку по вкусу, сразу узнает по такой метке, кто просто давалка, кто ещё и сосуд, а кто готов удовлетворять любые прихоти.       - Так ты... – начинает Ходзуки.       - Ага, шлюха, хотя сейчас ведь нет проституции. По крайней мере, не внутри сокетто. Или ты думал, - парень неприятно, остро прищуривается, - что я, как и ты, подопытный?       - Ну, это было бы логично, - Ходзуки и сам не знает, почему оправдывается перед этим парнем. Просто внутри резко поселяется чувство неудобства, словно он чем-то оскорбил этого человека.       - Сколько времени, говоришь, ты провел рядом с Орочимару? – кажется, ещё въедливее спрашивает Сай.       - Как шики – восемь, а вообще – двадцать.       - И не знаешь, что между Орочимару и Данзо все поделено? – Ходзуки предпочитает промолчать, на что сокамерник, будто в улыбке потянув уголок губ, отвечает. – С подачи Круга Орочимару экспериментирует на людях, а Данзо - на варлоках. Это, как принято считать, не только поддерживает здоровую конкуренцию на рынке науки, но и не позволяет этим двоим ставить палки в колеса друг другу. Проще говоря, дабы не потерять двух гениев и выжать из них их же максимум, Круг бросил каждому ту кость, которая другому просто не по зубам.       - Не просто на людях, а на андрогинах, - с неким раздражением бросает Ходзуки. Впрочем, сердиться на этого странного парня причин у него нет. Он никогда не показывал, что интересуется делами бывшего хозяина вне испытательных, ведь тех, кто много знают, так просто не отпускают, а Суйгетсу хотел свободы. А вот его сокамерник все же не так прост, как о том говорит его безучастное выражение лица.       - И как? – и на этот раз уже непонятно, то ли поддержания разговора ради, то ли действительно из любопытства спрашивает Сай. – Добился ли Змей желаемых результатов?       - Как тебе сказать... – Суйгетсу сжимается в комок, прижимая руки к животу. Он ведь живой, обычный человек, так что это нормально – хотеть рассказать кому-то, не держать в себе, понадеяться на понимание и поддержку, но поверят ли ему? Не сделает ли он своим признанием только хуже?       - Скоро обход, так что нам лучше ложиться, - Сай поднимается, и Ходзуки вздыхает с облегчением. Понятливый этот парень, хоть и странный, хотя с его-то прошлым бордельной шлюхи стоит ли чему-то удивляться?       - Уж прости, - сокамерник в совершенно обыденном жесте подает ему руку, - но верхняя койка моя.       - Да не вопрос, - уцепившись в протянутую ладонь, Ходзуки тоже поднимается. В ушах зашумело, перед глазами все поплыло, а к горлу опять подкатил ком, но Суйгетсу все же устоял на ногах, наконец почувствовав усталость. Вряд ли этой ночью он будет спать беспробудно, но хоть какой-никакой отдых лишним не будет.       - Сай, - осторожно зовет Ходзуки, когда они улеглись каждый на своей койке. Слега дискомфортно, но даже не из-за узости и жесткости постели, не из-за того, что взглядом он упирается в провисшую от веса человеческого тела сетку, а потому, что нет привычного тепла, запаха, дыхания. Его любовь к Шикамару-сама не одержимость, всего лишь человеческое чувство, которое невозможно отринуть вот так вот, одним махом.       - Ну?       - Ты оказался здесь, потому что...       - Убил клиента, - сетка слегка скрипнула, и в этот же миг во внешней тиши коридора щелкнул электронный замок.       - За что? – быстро шепнул Суйгетсу, слыша приближающиеся шаги и голоса смотрящих.       - Ни за что, - не то чтобы шепотом, но и не в полную силу голоса отвечает Сай. – Просто даже у шлюхи есть гордость.       Суйгетсу успевает накрыться одеялом с головой до того, как заслонка окошка в их камеру отодвинулась в сторону и по нему скользнул фонарный луч. Смотрящие уходят сразу же, не найдя для себя никакого интересного ни зрелища, ни занятия. В ИПЗ как-то непривычно тихо, и это пугает. Словно в этой тишине что-то затаилось, поджидая своего часа. В тревожных мыслях Суйгетсу и погружается в не менее тревожный сон.       Дейдаре кажется, что он не вовремя. Сейчас не вовремя. Вчера было не вовремя. И позавчера тоже. Как будет и завтра. Каждый раз, когда он уже решается, приходит эта дурацкая мысль и останавливает его. Не остановила бы, если бы желание было искреннем. Он обманывает сам себя и каждый раз находит причины, чтобы переждать до завтра, и с каждым завтра он останавливается от заветной двери на пару шагов дальше, чем вчера. Своего рода пытка. Испытание, которое и так слишком затянулось.       - Разрешите, Итачи-сама, - Дейдара стучит, но не дожидается разрешения войти.       - Дейдара, - Итачи оборачивается. Выглядит инферно усталый, - ты слегка…       - Не вовремя, - Тсукури, опустив голову, улыбается. – Да, я знаю, но мое дело не отнимет у вас много времени.       Багровый Король окидывает его пристальным взглядом. Иногда Дейдаре кажется, что господин читает его мысли. Слишком долго прожили под одной крышей и слишком много провели времени вместе, поэтому кажется так, но Тсукури не верит, что общие кров и кровь могут столь сильно связать два совершенно разных существа. Хочется верить в то, что этот нечто большее. Некая гармония, которой у Багрового Короля больше не будет ни с одним шики. Да уж, он ещё даже официально не покинул этот дом, а уже желает своему преемнику наихудшего. Зависть – коварная штука.       - Значит, ты уходишь, - инферно смотрит ему прямо в глаза. Дейдара хочет отвести взгляд, отчаянно, словно это придаст ему сил, но не делает этого. Из уважения. Из-за любви.       - Все приготовления к празднику закончены, Итачи-сама, так что, если вы не возражаете, я хотел бы покинуть ваш дом уже сегодня.       «Не возражаете»? Конечно, Итачи-сама возражает. Инферно сам не раз говорил ему об этом. Едва ли не приказывал выбросить глупости из головы и остаться. Попросить открыто Королю не позволяет его статус, но Дейдара знает, что за убеждением стояла просьба. Ещё Дейдара знает, что он эгоист и неблагодарная сволочь. Бросать господина в момент, когда на него навалилось столько дел и проблем, когда Итачи-сама нужны его анима и кровь, когда сама жизнь инферно зависит от его присутствия рядом… Дейдара не знает, что ему нужно, чтобы остаться. Просьба со стороны Короля? Отказ от брака с Харуно Сакурой? Признания его равным, а не просто шики? Ничего из этого он не посмеет просить и не желает. Для того, чтобы остаться, ему нужна вера в себя. А её, увы, нет.       - Не возражаю, - на самом деле Итачи знает, какие слова нужно сказать глупому человеку, чтобы он остался. Не просьба. Не убеждение, что он разорвет помолвку с Харуно Сакурой. Не возведение шики в ранг ноктиса. Знает и не произносит. Пока в них нет смысла.       - Что ж, - Дейдара сглатывает ком. Он не верил. До последнего не верил, что Итачи-сама его отпустит. Так легко и просто, бросив всего два слова. Ещё пару минут назад в его воображении была совершенно другая картина этого разговора. – Спасибо за все, Итачи-сама. Долгих лет Вам и процветания Вашему гнезду.       Багровый Король кивает в ответ. Хмурится. Делает вид, что… Даже не делает, он действительно сильно занят. Разобраться со СНОБом и выяснить в каком русле проходит расследование по делу Ходзуки Сугейтсу, написать отчет об очередном подающем надежду исследовании и подать его Кругу на самом выгодном блюде, встретиться с Намикадзе Яхико и пересмотреть информацию, которую тот нарыл на каждого инферно, вхожего в Круг. Да, занят. И голоден. Крови и анимы Ягуры едва хватает на то, чтобы продержаться на ногах день. И тут выбор не велик: либо цепные куколки, либо новый сильный шики. Третьего варианта Багровый Король не рассматривает.       Никаких прощальных слов. Сумка ожидает его у лестницы и через минуту перекочёвывает в багажник машины. Единственное, что он вынес из этого дома не свое. Хотя, эта машина - подарок Итачи-сама, так что чужого он не берет. К тому же, там, куда Тсукури отправляется, машина ему пригодится.       И все равно не верится. Когда Дейдара покидает территорию особняка, сила воли на миг дает трещину, и он бросает взгляд в зеркало заднего вида. Шесть лет жизни остаются за его спиной, и Дейдара сожалеет. Что не смог остаться равнодушным к своему господину.       Дорога занимает больше времени, чем он предполагал. То ли усталость, то ли осторожность, но даже на трассе Тсукури не позволяет себе превысить отметку в восемьдесят километров в час. Волнение подталкивает его остановиться у ближайшего мотеля и перекочевать там пару дней. Но, вновь-таки, если решимости не хватает сейчас, то уже завтра её станет ещё меньше.       Прежде, чем подъехать к нужному дому, он минует весь город. Город, которые сильно изменился с тех пор, когда он был в нем последний раз. Трудно назвать это ностальгией, но в какой-то мере Тсукури становится легче. От понимания того, что у него есть место, куда он смог вернуться. По крайне мере, он так думает.       В ответ на звонок ему не открывают долго. Свет в доме не горит, и можно подумать, что его хозяина нет дома. Но этого самого хозяина Дейдара знает слишком хорошо, чтобы продолжать настойчиво нажимать на кнопку звонка. Хозяин этого дома ведет замкнутый образ жизнь, и в это время – Тсукури уверен, что тот не изменил своим привычкам, - корпит в своей мастерской, расположенной в подвале.       Свет так и не загорается, но Дейдара чувствует, что хозяин за дверью. Рассматривает его в глазок и даже во мраке видит каждую черточку лица. Вопрос в том, откроет ли, даже не возникает в его голове. Дейдара уверен, что, да, откроет.       Наконец дверь, с едва слышным скрипом, открывается.       - Добрый вечер, Сасори-сама, - Дейдара склоняет голову в уважительном жесте. – Я могу войти?       Инферно в ответ лишь шире приоткрывает дверь и отступает в темноту.