Умри, но сделай!

... прогремят слова! Ты их не бойся - бояться их негоже. Ты их прими и посягни на верность, Чтоб каждый день пред алтарём молиться им, Лелея их святую дерзость.

Что меня разбудило, точно сказать не могу: то ли это был очередной ночной кошмар, к которым я уже отношусь, как к неотъемлемой части моей сущности, то ли утренняя прохлада, проникающая через незакрывающиеся до конца ставни окон. Ко всему этому я давно привыкла. Всё это для меня не более, чем обыденность. Моя комната, одежда, занятия и сны - обыденность. Возможно, я сама чья-нибудь "обыденность"... Как ни странно, но эти депрессивные мысли меня ничуть не заботят, а даже, наоборот, помогают мне выжить в этих невыносимых условиях. Они делают меня сильнее, черствее и осторожнее. Только благодаря им, я сейчас здесь, живая, и собираюсь сделать то, на что бы не пошёл ни один человек в здравом уме. Я не медлю: если ещё немного пробуду в кровати, то точно не встану с неё целый день. Рывком поднявшись и сев на край железной кушетки, я едва касаюсь босыми ногами такого же железного пола, но всё равно чувствую холод, исходящий от него. Слегка качнувшись, я всё же пересиливаю себя и поднимаюсь на ноги. Тело ещё болит после вчерашней тренировки, а живот умоляет о кусочке пищи, но я ко всему этому не прислушиваюсь - мне всё равно, мне скучно. Скучно думать о еде, об усталости, об эмоциях, которые я должна испытывать в таком состоянии. Это так утомляет. Я медленно приближаюсь к одиноко торчащему из стены душу, при этом снимая с себя поношенную майку, пропитанную моим потом и воспоминаниями. Эта майка как нельзя кстати подходит для того, чтобы оставлять в ней свои переживания и хорошие моменты, коих не так много, ведь она никому не скажет, никто не сможет "прочесть" её, никто никогда не догадается. Откинув её на стоящий поблизости стул, я нажимаю на проржавевшую кнопку, и в меня ударяет ледяная струя воды. Сначала хочется немедленно выскочить из под неё. У меня появляется гусиная кожа, а волоски на теле встают дыбом, но я не собираюсь уходить. Я жду, когда моё тело привыкнет к температуре, и я смогу ополоснуть своё заспанное лицо... И... Вроде бы нормально. Можно продолжать. По щекам и глазам катятся ледяные капли, отрезвляя меня и отгоняя остатки дурного сна. Волосы намокают, и я чувствую, как они становятся тяжелее, отчего голову неприятно тянет вниз. Я выключаю душ, снова нажав на кнопку. Мне стоит беречь воду, иначе до конца следующего месяца прохожу грязной. Или нет... Хотя мне как-то всё равно. Небрежно вытирая волосы хлопковым полотенцем, я приближаюсь к своему обмундированию, мирно покоящемуся в углу. До чего я его ненавижу. Мало того, что оно просто неприглядно на вид, так и досталось оно мне после того, как в нём погиб какой-то рядовой. Миленько, ничего не скажешь. Я отшвыриваю мокрое полотенце на кровать и начинаю одеваться. Натягивать на себя лайкровый костюм то ещё удовольствие, но я рада даже ему, ибо он хоть как-то защищает мою кожу от соприкосновения с этим белым ужасом. Застёгивая последний крючок нагрудника, я внезапно ловлю себя на мысли: что будет, если у меня не получится? Что со мной станется? Выгонят из гарнизона или расстреляют на месте? Мм, какие у меня заманчивые перспективы! Зашнуровав сапоги и натянув на себя душный шлем, пропахший порохом, я покидаю свою богом забытую каморку, которая мне всегда казалось железной коробкой. Рядом с дверью поживает стойка для оружия, на которой валяется всеми забытый журнал учёта боеприпасов и техники. Новых записей в нём не прибавляется, и смысла держать его здесь нет, но он лежит. Лежит, как напоминание о соблюдении правил и порядка. Пф! Если пораскинуть мозгами, то можно провести некую параллель между этим журналом и нами, миротворцами. Здесь мы тоже "пылимся", как напоминание о порядке и негласных правилах, кои следует чтить, но всем на них плевать. Как и мне. Я хватаю первый попавшейся пистолет. Проверять наличие патронов я не стану, ибо наверняка знаю - их там нет. Это простой свисток для запугивания мирных и ничего более. Повесив кобуру на бок, я выхожу из здания.

***

Я, оказывается, весьма вовремя. Судя по энтузиазму моих сослуживцев и по их радостным возгласам, Жатва начнётся очень скоро. Следует поспешить, иначе мне не удастся осуществить задуманное "красиво", как от меня и требуется. Выйдя на улицу, я сразу же попадаю в толпу. Здесь все: мои сверстники, совсем маленькие, давно старые, молодые и прочие. Они такие разные, что в глазах бы начало рябить, будь у них яркая одежда, как у капитолийских засранцев, но они все, словно куклы одной марки, облачены в похожую одежду, и у всех общая черта - грустный взгляд. Я смотрю в глаза старикам и вижу в них горечь предстоящей утраты, я гляжу в глаза своих одногодок и вижу ужас и панику, глубоко засевшие в их сердцах. Я смотрю в глаза малышей и вижу смятение - им пока не дано понять, от чего их матери раз в год с надрывом плачут на площади... Всё! Хватит, я ещё на службе, поэтому стоит вести себя "как обычно". Я расталкиваю перед собой людей, прочищая тем самым себе путь до площади, на которой состоится отбор трибутов. Это будут уже семьдесят четвёртые ежегодные "Голодные игры", на которых двадцать три человека отдадут свои жизни во славу Капитолия и Панема, при этом позволяя одному выжить. Как же это тщеславно. Я на площади. Ноги сами несли меня, поэтому я и не заметила, как дошла до сюда. Слегка встряхнув головой, я возвращаюсь в этот день и в эту реальность. Отдавая честь штаб-сержанту, ведущему перепись населения, я покорно становлюсь в ряд к другим таким же белоснежным, как и я. Мы, как оловянные солдатики - все одинаковые. Кто-то толще, кто-то выше, а кто-то горбат и неказист, но мы все одинаковые. Все. Как под копирку. Пока я сравнивала себя и своих соратников, площадь уже успела наполниться перепуганными до смерти детьми. Не все, конечно, паниковали: некоторые, возьмём в пример, опять же, моих ровесников, знали, что это их последняя жатва, и старались вести себя сдержано и спокойно. У маленьких же, как ни старались они подражать старшим, всё выходило, как псу под хвост, плохо. Их трясло от страха, как осиновые листики на ветру. Эх, когда я была маленькая, меня трясло совсем по другому поводу... Грянул гимн, и толпа, вздрогнув, наконец-то утихла и устремила свой взор на огромные экраны, висящие над площадью. По ним шли агитационные ролики, повествующие о "Голодных играх", которые, вроде бы, должны были настроить народ на позитивный лад, но, увы, они наводили ещё больше страху. Возможно, в другом дистрикте, во втором или в первом, этот ролик восприняли бы как нечто познавательное и воодушевляющее, но только не здесь, не в двенадцатом. Заметив краем глаза неизменную Эффи Бряк, которая при своём появлении всегда становилась ярким пятном на сером полотне нашего дистрикта, я меняю своё местоположение и встаю ближе к сцене с женской стороны. Встав на своё место, бросаю взгляд на высокую, неплохо сложенную девушку в синем платье, с опрятно убранной косой. Она кого-то ищет в своей толпе и явно переживает, но никак не за себя, а за этого "кого-то". В один момент наши взгляды встретились, и она, наклонив голову чуть в бок, внимательнее смотрит на меня. Думает, наверно, что раз я миротворец, то должна знать всех и каждого, но нет, я знаю лишь четырёх людей в этом дистрикте, и почти что все они - не гражданское население. Я отворачиваюсь от неё и упираюсь взглядом в сцену, на которой уже во всём противно-розовом что-то щебечет Эффи. Её речь почему-то не доходит до меня; я будто в вакууме, и до меня не может дойти ни один звук. Не волнение ли это? Возможно. Моё дыхание сбивается, сердце скачет, как ненормальное, а мисс Бряк мелкими шажочками подходит к прозрачному аквариуму и, слегка покопавшись в многочисленных листочках, достаёт один. Держа в ногтях аккуратный белоснежный квадратик, она возвращается к микрофону и произносит: - Итак! Трибутом среди девушек в этом году становится... Магдалена Штейн! Щуплая девчушка лет тринадцати выходит из женской толпы и медленными траурными шажками подходит к сцене. От чего-то я снова посмотрела на девушку в голубом и заметила лёгкую полуулыбку и спокойствие на её лице. Видно, эта не та, кого она искала. Мне бы её спокойствие! Мои щёки буквально полыхают, а руки трясутся, как после первого дня тренировок во втором дистрикте, но я стараюсь не выказывать своё состояние так явно. Я должна сосредоточиться, должна сказать... Прямо сейчас! Сейчас я должна это сказать! - Я доброволец! - даже в полнейшей тишине мой голос звучит тихо и жалко, поэтому я повторяю фразу вновь, но увереннее и громче. - Я доброволец! Да, я ожидала этой реакции. Все люди, все камеры, весь мир смотрят на меня и находится в неком шоке от моего поступка. Миротворец тот, кто должен быть гарантом безопасности и порядка, нарушает его и вызывается добровольцем на "игры". Мне кажется, что я сейчас упаду, поэтому я и делаю несколько шагов вперед, приблизившись тем самым к лестнице, ведущей на сцену с Эффи. Отстегнув шлем и сняв его, я продолжаю говорить: - Я имею право участвовать. Ни в одних пактах о проведении нет ни одного пункта, запрещающего миротворцу участвовать в "Голодных играх". К тому же я подхожу по возрастной категории. Мне восемнадцать, - я смотрю на Эффи, а та буравит меня своими напуганными глазками, часто похлопывая лиловыми ресничками. - Я, я даже не знаю... - обернувшись к сидящим позади неё особым "гостям", она что-то очень тихо у них спрашивает. Я же тем временем играю в гляделки со стоящим прямо напротив меня сослуживцем. Он укоризненно, презрительно глядит на меня, и я прямо-таки читаю его мысли: "Изменщица! Предатель!". Что ж отчасти это правда. Не могу поспорить. Переступив с ноги на ногу, я снова гляжу на Бряк, мысленно умоляя забрать меня наверх к ней. - Пожалуй, мы примем твою заявку. Поднимайся на сцену, дорогая. Камень с сердца. За спиной я слышу, как та самая девчонка, что должна была стать трибутом, расплакалась и вновь скрылась в толпе. Ну, благодарности я и не ожидала, так что мне всё равно. Пусть радуется, что не умрёт так рано. Поднявшись по лестнице, я сразу оказываюсь в тисках Эффи, которая силой тащит меня к микрофону. Резким рывком развернув меня лицом на публику, она говорит: - Доброволец в дистрикте двенадцать - это что-то новенькое! Особенно такой доброволец, как ты... Как же тебя зовут? Я не смотрю на людей, я смотрю на небо. Если я сейчас погляжу на них, то я точно свалюсь отсюда, и весь мой план пойдёт насмарку. Я тщетно пытаюсь успокоить своё разбушевавшееся сердце, но у меня плохо получается. Набравшись сил, я монотонно называю себя: - Джулия Карс, - как это символично с моей стороны - взять девичью фамилию матери! Увы, вряд ли те, кто причастен к её смерти, ещё помнят её, но, если это не так, то я точно дала им повод понервничать. Уж я-то помню, за что пристрелили мою мать прямо на моих глазах. Не я ли вижу её мёртвые глаза, смотрящие прямо на меня, в своих снах? - Что ж давайте поприветствуем нашего первого добровольца и трибута! К счастью, никто не издал ни звука. Это хорошо, ибо, если бы они действительно начали аплодировать, то я бы в миг растеряла всю свою уверенность. Этим жестом они бы показали, что рады моей возможной смерти. Но нет. Они молчат, и я им за это благодарна. Я решила всё-таки посмотреть на реакцию людей и опустила глаза. То, что я увидела, шокировало меня: они все, все до единого подняли знак "приветствия" своего дистрикта вверх. Все. Для меня. Они все, поцеловав, вознесли три пальца в воздух, при этом накрывая мизинец большим. Здесь этот знак используется как знак почёта или гордости, а может и нет, я не вникала в местную культуру настолько сильно. И вот: я не знаю, как мне на это реагировать. Они возносят мне свою благодарность за ребёнка? Я не стою этого, поверьте мне, люди! - А теперь мальчики! - судя по голосу Эффи нервничала. Выхватив первую попавшуюся бумажку из второго аквариума, она шустро развернула её и произнесла: - Пит Мелларк! Я гляжу на толпу мальчиков и вижу, как вокруг одного парнишки начинает расступаться толпа, пропуская его вперёд. Я вижу его лицо: он удивлён и напуган, что, конечно, и следовало ожидать, но держится уверенно. Даже лучше чем я. Твёрдой походкой он приближается к сцене и, так же как и я, встав рядом с Бряк, только с другой стороны, глядит куда-то вдаль. - Итак, вот они! Трибуты дистрикта двенадцать! Ну же, пожмите друг другу руки в знак приветствия! - в её голосе я слышу издёвку, но мне всё равно. Повернувшись лицом к парню, я шумно выдыхаю и протягиваю руку. Внезапно я вспомнила, что уже видела его раньше. Он - сын пекаря, работал в хлебной лавке. Я редко покупала хлеб, но если такое и случалось, то я частенько натыкалась именно на него. Он, похоже, тоже вспомнил меня и ответил мне крепким рукопожатием. Ведь только я всегда просила отрезать от целой буханки треть, за которую я могла заплатить. На целую буханку мне пришлось бы без передышки пахать месяц. Мы размыкаем наши руки и Эффи, положив нам свои худощавые кисти на плечи, разворачивает нас и подводит к дому правосудия, у которого обычно и происходит Жатва. Впустив нас внутрь, двери закрываются.

***

Я не знаю, приходил ли кто-нибудь к Питу, чтобы попрощаться, но я своё время уж точно провела не так, как он. Ко мне заходил второй лейтенант Уотсон. Он принёс мне гражданскую одежду, чтобы я не ехала в костюме миротворца и вернула его обратно в гарнизон. Я давно знала, что Уотсону я не безразлична, но из-за службы он не мог мне сказать о своих чувствах, поэтому старался показать их в действии. Покрывал меня, иногда угощал едой, научил некоторым приёмам. Мы с ним были что-то вроде друзей, вот только друг из меня никудышный. За всё время, что мы провели вместе, я сказала ему только такие слова: "Да", "Нет", "Спроси, что попроще" и "Мне всё равно". И, несмотря на такое моё поведение, он всё равно оставался рядом. И сейчас пришёл ко мне, принёс непонятно откуда взявшуюся одежду и хочет со мной попрощаться. - Я подумал, что оставлять тебе костюм - слишком большая роскошь. Он пойдёт на детали для починки. А это - то, в чём ты поедешь. Извини, я решил сам выбрать. - Спасибо, - он слегка опешил от того, что я сказала. - Конечно. Держи, - взяв одежду, я начала немедленно переодеваться. Меня совершенно не стесняло присутствие Уотсона, поэтому я без проблем предстала перед ним в одном нижнем белье. Оказывается, он притащил мне свои вещи. Старый протёртый в некоторых местах свитер и узкие штаны. Размер, конечно, был мне слегка велик, но что мне ещё остаётся? Ехать голой и светить своими костями на весь мир? - Наверно, я ужасный друг. - Почему? - он встрепенулся и вытянулся как струна. Уотсон не ожидал от меня такой говорливости. - Я ведь даже имени твоего не знаю. Уотсон и Уотсон. - Я Майк. Джулс, я понимаю, что адекватного ответа ты мне не дашь, но объясни: зачем тебе на "игры"? Чего ты этим добиваешься? Я грустно усмехнулась и подошла к Майку. Положив руку ему на грудь, я смеюсь: - Не знаю. Не знаю зачем мне это, но так надо. Возможно, потом ты сможешь меня понять. - Возможно. И, да, Карс. Я вынужден сообщить, что ты отчислена из гарнизона и более не являешься представительным лицом правосудия Капитолия в этом дистрикте. Тебя отстраняют от службы, однако пособие ты всё равно будешь получать... Если выживешь, - Майк явно пожалел о том, что сказал последнюю фразу. - Выживу, - в ту же секунду в комнату входит миротворец, тем самым намекая, что наше время подошло к концу. - Спасибо, что был мне другом. - Я им останусь. - Верю. Я вышла, оставив Майка наедине со своим бывшим костюмом. Больше я его никогда не надену.