Провидение

Галли, кажется, в рот попала чертовая смешинка, потому что он смеялся уже добрые десять минут, даже не думая останавливаться. Томас сидел в кресле рядом с ним и хмурился, смотря в одну точку, которой оказалась первая страница «Эммы» Джейн Остин. Самолет набрал высоту около пяти минут назад. — Ты угомонишься уже? — не выдержал Томас, поворачиваясь к другу. — Чувак, прости, но я просто не могу, — Галли утирал слезы, выступившие в уголках глаз. — Еще немного, и я подумаю, что у тебя поехала крыша, — раздраженно бросил Томас. — Просто… черт, — улыбка так резко сползла с лица Галли, что он с трудом мог поверить в то, что его друг еще секунду назад заливался истеричным смехом. — Ты — мой герой. Понимаешь? — Галли серьезно посмотрел на Томаса. — О чем ты? — устало поинтересовался тот. — Чувак, я знаю тебя слишком давно. И в словах, которые ты сейчас услышишь, нет ни грамма лукавства, — Галли тепло и легко улыбнулся, но Томас чувствовал грусть, которой сквозил его голос. — Когда ты чего-то хочешь — ты идешь и делаешь это. Ты всегда добиваешься своих целей, всегда верен себе. И даже когда в тебя не верит никто, ты продолжаешь упрямо ползти туда, к финишной прямой, которой, быть может, и не существует вовсе, но тебя это никогда не волновало. Главное, что ты сам веришь. Непоколебимая вера — самое сильное, что в тебе есть, — Галли отвернулся. — Я помню дни, когда груз реальности буквально вдавливал тебя в землю, и казалось, что верить даже смысла нет. Но ты верил. И зачем-то шел дальше. Я никогда не понимал, почему. До вчерашнего дня. Поэтому ты — мой герой, чувак. Ты никогда не сдаешься. — Спасибо, — только и смог выдавить Томас. Это был первый раз, когда Галли говорил ему нечто подобное. Он позволил себе улыбнуться; пальцы невольно заскользили по шершавой бумаге, обводя контур поблекших от времени букв, выведенных черной гелевой ручкой. Выведенных бледной рукой с тонким запястьем и маленькой выпирающей косточкой сбоку. Томас слишком хорошо запомнил те запястья, которые разглядывал в то время, как Ньют водил пальцами по поверхности керамической чашки. — Знаешь, я только сейчас понял, насколько иронично все вышло, — Томас криво усмехнулся и поднял книгу, разворачивая ее первой страницей к Галли. — Ньют Остин, понимаешь? Тот протянул руку и захлопнул корочку обложки, после постучав пальцем по имени писательницы, что написала книгу. — Джейн Остин. Они однофамильцы что ли? — Теперь я понимаю, почему Ньюту нравилась эта писательница. Наверное, он непроизвольно тянулся к ее книгам, — Томас положил томик к себе на колени, накрывая ладонями. — Слишком символично, — чуть тише добавил он. — Жаль мне не пришла эта мысль в голову хотя бы год назад. — Ты сейчас летишь к нему. Лучше поздно, чем никогда, — Галли похлопал его по щеке и откинулся назад в кресле. — Ты понимаешь, что если обратный рейс задержат, я опоздаю на собственную свадьбу? — в голосе Томаса проскользнул страх. — Просто не думай об этом, — Галли закрыл глаза, широко зевая. Они добрались по адресу, что Галли узнал накануне, лишь к вечеру, но Томаса, честно говоря, данный факт нисколько не огорчал. Сладкое томление внутри от предстоящей встречи с Ньютом окатывало его, подобно прибою, и он никак не мог свыкнуться с мыслью, что вот, еще час, и он вновь увидит эту трогательную улыбку на чужих тонких губах. Предвкушение заполняло его сладкой болью, и Томас смаковал каждую минуту, что отделяла его от мгновения встречи, которая случится с небольшим опозданием. Подумаешь, какие-то пять лет. Прямо сейчас, когда Томас шел вперед по направлению к дому, где жил Ньют, каждая секунда казалась ему длиннее бесконечности, и она растягивалась, звенела в ушах струной, била под дых и лишала дыхания. Еще чуть-чуть. Томас медленно ступал по свежевыпавшему снегу и завороженным взглядом наблюдал за тем, как подошвы его ботинок оставляют первые следы. Он оглядывался и смотрел на эту цепочку следов, что неприметной дорожкой терялась где-то позади. Вот так же и Ньют нашел путь к его сердцу — и его следы даже за пять лет не замело метелью. Это как первые шаги по Луне — ступил раз, но оставил след навеки. Галли чувствовал эту натянутость, эту неспешность, и не торопил Томаса — лишь молча шел рядом, периодически искоса поглядывая в его сторону. Трепет и волнение в груди Томаса возрастали по мере увеличения следов на снегу за его спиной. Ньют жил на пятнадцатом этаже, но Томас отказался ехать на лифте — он вообще игнорировал их последние пять лет. И даже не нужно было объяснять, по какой причине. Где-то на девятом этаже Томас понял, что его сердце заходится в почти истеричном ритме. Между одиннадцатым и двенадцатым он встал на лестничной клетке и согнулся пополам, переводя дыхание, сбившееся вовсе не от усталости. На тринадцатом посмотрел на Галли безумным взглядом и сказал, что им, наверное, лучше сначала позвонить и предупредить о приходе. На четырнадцатом Галли скрутил Томасу руки и поволок по оставшимся ступенькам. А на пятнадцатом этаже они оба застыли, так как ступили в коридор, встречаемые характерным щелчком, что возвещал о прибытии лифта. — Конечно же я скучаю, — услышал Томас. Из лифта вышел высокий широкоплечий парень азиатской наружности и пошел в ту же сторону коридора, в которую нужно было и им с Галли. — Я буквально только что вернулся домой. А как твой день прошел? — незнакомый парень, кажется, разговаривал по телефону. Он остановился перед своей квартирой и, зажав трубку между ухом и плечом, стал шарить в сумке в поисках ключей. Томас же в нерешительности остановился, хватая Галли за плечо. — В чем дело? — шепнул тот. — Какой номер квартиры? — голос Томаса дрожал, и вместе с ним дрожал сам Томас. — Сто семьдесят седьмая. Почему ты… — Галли проследил за его взглядом и подавился словами. Азиат, что вышел из лифта перед ними, сейчас вставлял ключ в замок сто семьдесят седьмой квартиры. Томасу показалось, что коридор куда-то поплыл, превратился в одну сплошную серую кляксу, растворился и пропал. — Ньют, — незнакомец перехватил телефон другой рукой и застыл, так и не открыв дверь до конца, — я же пообещал тебе, что не буду работать в Рождество. Просто возвращайся домой и не волнуйся ни о чем. Я буду ждать, — он улыбнулся. — И я тебя люблю. Томас медленно развернулся к незнакомцу спиной и на одеревеневших ногах пошел обратно в сторону лестницы. Внутри что-то разбилось, будто рухнув с большой высоты. Что-то очень важное. На месте сердца пульсировала пустота, черная и густая, не то живая, не то мертвая, и Томас летел головой вниз в самый ее центр. — Идем, — прохрипел он, надеясь, что Галли все поймет. Нет, а чего он хотел? Прошло пять лет, а у Ньюта и на момент их знакомства был парень. Вот только Томас не видел в этом проблемы до тех самых пор, пока этого парня не узрел своими собственными глазами. Впрочем, какое это могло иметь значение? Нет, правда, какое? Завтра Томас женится. А у Ньюта — своя жизнь, а потом, быть может, будет своя свадьба. Или уже была? — Чувак… — Галли сжал его плечо, но Томас вырвался, опираясь вспотевшей ладонью о стену. — Идем, — повторил он. — Неужели ты просто возьмешь и уйдешь? Томас поднял голову и посмотрел на Галли таким взглядом, что тот отшатнулся. Наверное, в его глаза сейчас умирал целый мир. Но почему? Почему, черт бы его побрал? — Я не имею права рушить его жизнь, — Томас сполз вниз по стене; ноги совершенно не держали. — Да с чего ты взял, что своим появлением ты ее разрушишь? — Галли рывком поставил его обратно на ноги. — Просто, — пустым голосом ответил Томас. — Ты уверен, что хочешь уйти? Он кивнул, смотря в одну точку. — Давай вернемся в Нью-Йорк, — выдохнул Томас. * * * Весь следующий день после прибытия в Нью-Йорк Ньют с Терезой провели на улицах города, несмотря на рухнувшие перед праздниками морозы, что вовсе не было удивительным для Нью-Йорка — Ньют помнил еще со времен своего проживания здесь, что в канун Рождества температура абсолютно спокойно могла опуститься до десяти градусов ниже нуля. Впрочем, это вовсе не мешало им с Терезой бегать по улицам, однако неизменно заруливая в кофейни с поразительной частотой — кофе, выпитое ими за подходящий к концу день, исчислялось литрами. У Ньюта по венам вместо крови теперь струился кофеин, щедро разбавленный никотином — он хватался за сигарету еще чаще, чем за стакан с кофе в попытке согреть заледеневшие пальцы. Тереза больше не спрашивала, куда им идти — просто следовала за Ньютом, которого заносило то в одну, то в другую сторону. Честно говоря, он сам не знал, куда им следует отправиться, но Ньют всегда доверял своей интуиции, однако в этот раз она, кажется, его подводила. Желание опустить руки было таким манящим и соблазнительным, но он не поддавался ему, пытаясь задушить его вдыхаемым дымом сигарет. День неумолимо приближался к вечеру, и сердце Ньюта болезненно сжималось от мысли, что уже завтра, утренним рейсом, он отправится обратно в Сан-Франциско. Но дома его ждал Минхо, с которым они собирались сварить глинтвейн и всю ночь смотреть глупые романтические комедии — Ньют вспоминал об этом каждый раз, когда нервно поглядывал на наручные часы. Самым тяжелым из возвращения в Нью-Йорк было то, что здесь, ступая по знакомым улицам, Ньют всматривался в лица прохожих людей еще больше, чем он это делал в Сан-Франциско. И каждый раз часть его сердца отмирала, когда он понимал, что вот тот парень в знакомом черном пальто — не Томас, и вот тот, с россыпью родинок на щеках, — тоже. А случалось такое через каждые десять метров. Тереза, идущая рядом с Ньютом, нервно закусывала губу всякий раз, когда Ньют сворачивал шею кому-то вслед. День закончился ничем, и Ньют, кажется, закончился вместе с ним. Наутро Тереза нарочито медленно собирала вещи, обеспокоенно поглядывая в его сторону, который подозрительно притих, устремив немигающий взгляд в окно. Им нужно было отправляться в аэропорт через час. В Сан-Франциско же их обещался встретить Минхо, с которым Ньют разговаривал вчера вечером. — Эй, — на его плечо легла рука Терезы, — ты как? — Нормально, — Ньют обернулся к ней и слабо улыбнулся. — Нет, правда. Я догадывался, что не смогу его найти. Да и как вообще за два дня можно найти человека в этом необъятном городе, даже не имея представления, где он может находиться? — Все будет хорошо, — Тереза поджала губы, смотря на него с нескрываемым сожалением. Верила ли она сама в свои слова? — Без разницы, — бесцветно бросил Ньют, отворачиваясь обратно к окну. На выходе из номера мобильник в кармане Ньюта громко завибрировал, и тот на ходу принял вызов, стараясь придать своему голосу радостную интонацию. — Минхо, я как раз собирался тебе… — Ньют, — его голос сквозил болью и сожалением. Он резко застыл на месте, спотыкаясь о ковер, расстеленный на полу в холле. — В чем дело? Минхо заговорил только тогда, когда Ньют досчитал про себя до десяти. — Прости, — слабо и как-то затравленно попросил он, — я не смогу вас встретить. И… Ньют, я понимаю, что обещал тебе, понимаю, что для тебя было важно провести этот вечер со мной, но… — Лучше ничего не говори, — резко оборвал его Ньют; внутри закипало негодование. — Прости, — снова попросил Минхо, — у меня нет выбора. Ньют закрыл глаза и криво усмехнулся; рука с зажатой в ней трубкой безвольно повисла вдоль тела. Он сбросил вызов и отключил телефон. Тереза стояла рядом с ним с таким видом, будто на ее глазах только что сбили человека. Что ж, так и есть. Сбили. Снегоуборочной машиной. Ньют засунул руку в карман и вытащил из него перчатку — ту самую, что осталась без пары пять лет назад. Сжав в ладони мягкую черную ткань, он начал громко и надрывно смеяться. — Я остался ни с чем в канун Рождества. — У тебя всегда останусь я, — Тереза поставила сумку на пол и шагнула к Ньюту, заключая его в крепкие объятия. Он зарылся носом в ее волнистые волосы, сглатывая ком в горле, что царапал его изнутри. — Хочешь, останемся здесь на Рождество? — предложила Тереза, водя ладонью по его спине. — Нет, — Ньют слабо мотнул головой, отстраняясь. — Давай я хоть тебе что-нибудь вкусное куплю, — девушка улыбнулась и потрепала его по щеке. — Лучше купи мне сигарет, — мрачно отозвался он, но после рассмеялся. — Все нормально, не переживай. Все в этой жизни можно пережить. Тереза достала из сумки кошелек, но не обнаружив там мелких банкнот, принялась шарить по карманам. — У меня точно где-то была пятерка, оставшаяся после нашего похода в ту кофейню. А, вот она! — Тереза с победным видом достала из кармана купюру и помахала ей в руке. Ньют продолжал натянуто смеяться. До тех самых пор, пока его взгляд не зацепился за лицо Авраама Линкольна, строго смотрящего на него с пятидолларовой купюры. Ньют схватил Терезу за запястье и потянул на себя, поднося банкноту ближе к глазам. Девушка тоже уставилась на свою руку. Он раскрыл рот, боясь пошевелиться. Пальцы ослабли, и он выпустил запястье Терезы. Она мгновенно перехватила банкноту второй рукой и уставилась на лицо бывшего президента США, поперек лба которого мелким почерком было что-то написано. — Томас Харт, — прочитала Тереза таким голосом, словно она только что познала все тайны мироздания. Девушка вскинула голову, встречаясь взглядами с Ньютом, у которого был настолько ошалелый вид, что он едва ли мог сойти за здорового человека. — Господи, — выдохнула Тереза. — Господи! — повторила она еще громе. — Боже мой! — Тереза метнулась было в одну сторону, но передумала и метнулась в другую — к сумке. Она достала из бокового кармана свой мобильник и, едва не выронив его от волнения, принялась набирать какой-то номер. Ньют же все еще смотрел куда-то в пространство, до сих пор не осознав произошедшее. — Здравствуйте, мне нужно срочно узнать адрес одного человека! — выпалила Тереза в трубку. — Томас Харт. Еще есть его старый номер, продиктовать? Ньют слабо пошевелился и обхватил ладонями щеки, которые вспыхнули с такой силой, словно он держал лицо в опасной близости от пламени костра. То, что произошло пять лет назад, никогда не было случайностью. И мироздание только что доказало ему это со всей грациозностью, услужливо подсунув Ньюту купюру, за которой он гонялся так бесконечно долго. И подсунула не где-то там, а в кофейне, где он впервые захотел жить среди снежинок в чужих глазах. — Поехали! Давай, быстрее! — Тереза схватила Ньюта за руку и поволокла вперед по коридору. Он высвободился, отступая на шаг. — Я поеду один. А ты езжай в аэропорт. — Ты уверен? — Тереза заглянула в его глаза. — Да. Я должен сделать это один. Сдай мой билет. Я прилечу завтра, — Ньют улыбнулся, пытаясь дать ей понять, что все под контролем и он не собирается терять сознание от волнения. И пускай так хотелось. — Позвони мне сразу, как сможешь, — Тереза чмокнула его в щеку, — понял? Сразу! — Так точно, мой капитан, — Ньют даже потряс кулаком над головой для полной картины. — Держи, — девушка всунула ему в руки пятидолларовую купюру, — я написала адрес Томаса на обратной стороне. Удачи, тортик мой, — Тереза с размаху хлопнула его по спине, и Ньют от неожиданности прошел пару шагов вперед. Через десяти минут блондин ехал в такси, нервно выстукивая пальцами по колену. Внутри все горело от нетерпения. Казалось бы, прождал пять лет, подождешь и еще полчаса, но Ньют ненавидел каждую секунду, что отделяла его от Томаса. Ньют бежал вперед, задыхаясь от бега по непривычке. Впереди маячил нужный ему дом, и он смотрел только на него, то и дело запинаясь не то о бордюр, не то о камни. Наверное, он должен был волноваться, может, даже испугаться, но по венам струился чистый адреналин, и Ньют не давал себе возможности даже задуматься над тем, что произойдет уже через несколько минут — он просто бежал вперед, так, словно от этого зависело его будущее. Кнопку лифта Ньют нажал как минимум раз тридцать, даже понимая, что от этого он быстрее не приедет. От бега стало жарко, и колючий шарф почти обжигал шею. Ньют с раздражением распахнул пальто и юркнул в кабинку лифта, когда тот наконец приехал. Весь запал Ньют растерял ровно тогда, когда встал перед дверью, что вела в квартиру Томаса. Его указательный палец вот уже пару минут как лежал на кнопке дверного звонка, но он не мог унять дрожь в коленях. В ушах гулко стучало, кровь отхлынула от лица, и Ньют просто стоял так и гипнотизировал дверной звонок, не в силах заставить себя преодолеть оставшуюся преграду, что отделяла его от Томаса. — Молодой человек, я бы на вашем месте поторопилась, — раздался голос за его спиной. Ньют от неожиданности прикусил язык и обернулся. Позади него стояла пухленькая пожилая женщина, напоминавшая бочонок. — Простите? — Вы же на свадьбу? — Что? — его голос внезапно перешел на фальцет. Свадьба? Какая свадьба? Нет, Господи, нет, не надо никаких свадеб. Пожалуйста, только не это, черт возьми. — Я к Томасу, — зачем-то сказал он. — Я это уже поняла. Но они уехали совсем недавно. Если поторопитесь, то еще успеете на церемонию, — женщина в вразвалочку пошла вперед, обходя Ньюта. — Он женится? — губы Ньюта задрожали. — Ага, — зевнула старушка. Все его существо прострелило тупой болью, и она осадком осела где-то на самом дне души. Ньют опустил руку, убирая ее с дверного звонка. Он должен был догадаться раньше. Неужели он думал, что Томас будет ждать его столько лет? Может, он уже давно забыл Ньюта. Пожалуй, не увидеть в глазах Томаса столь желанного узнавания было бы даже хуже, чем вообще никогда его не встретить. Но Ньют решил, что пойдет до конца. — По какому адресу проходит свадьба? Ньют бежал так быстро, что ему казалось, будто его ноги вообще не касаются земли. Пару раз он почти сбивал с ног зазевавшихся девушек, но даже и не думал извиняться — лишь продолжал нестись вперед, подгоняемый страхом, сковавшим все его существо. Что, если он не успеет? Что, если уже поздно? Что, если… Ньют влетел вверх по ступенькам и впечатался в массивные двери — те раскрылись, и он мешком ввалился внутрь, чувствуя себя как никогда жалко и убого. Но это ли было сейчас важным. — Стойте! — закричал он, захлебываясь своим собственным голосом. В зале царила гробовая тишина. Мужчина застыл со стулом в руках и поднял на Ньюта опешивший взгляд. — Стою, стою, — прокряхтел он, но все же перевернул стул и поставил его на стол. Ньют закрутился на месте, с ужасом в глазах обводя взглядом пустой зал. Он не успел. Свадьба закончилась. — Вы на свадьбу что ли? — мужчина продолжал поднимать стулья. — Она уже закончилась. По щекам Ньюта потекли слезы, которые он даже не пытался сдерживать. Он отвернулся, пряча лицо в сгибе локтя. Ему казалось, что весь мир рухнул прямо ему на голову, придавливая к земле. Сердце ныло и слабо трепыхалось в груди. Он не успел. — Да вы не переживайте, подарок вам вернут, — проворчал мужчина позади Ньюта, и тот обернулся так резко, что едва не свернул себе шею. — Что? — Подарок вернут, говорю. Свадьба-то вообще даже и не начиналась. Утром они позвонили и отменили ее. — Он отменил ее? — внутри все подпрыгнуло аж до самого горла. Слезы хлынули еще сильнее, и Ньют засмеялся, захлебываясь облегчением. Прежде, чем ему успели сказать что-то еще, он выскочил за дверь. Он должен найти Томаса. И Ньют знал, куда ему нужно сейчас пойти. * * * Томас сидел на скамейке напротив катка, что располагался на окраине Центрального парка, и пустым взглядом наблюдал за парочками, что рассекали по льду, держа друг друга за руки. Он видел на их лицах улыбки, видел восторг в чужих глазах, почти чувствовал то счастье, что исходило от незнакомых ему людей, а сам никак не мог заставить себя выпустить из рук уже изрядно потрепанную черную перчатку, что он сжимал в своих пальцах последние несколько часов, боясь выпустить хотя бы на секунду. Они с Галли вернулись из Сан-Франциско сегодня утром, и первое, что сделал Томас — позвонил Бренде и отменил церемонию. Он понимал, что нужно было встретиться с девушкой в живую, что нужно было все объяснить ей, глядя в глаза, попросить прощения, стоя на коленях. Но он просто не смог. Не смог вынырнуть из омута отчаяния, переполненного щемящей печалью, не смог перебороть себя и улыбнуться, глядя в знакомые женские глаза. Томас понимал, что не может встретиться с Брендой. Это было хуже, чем броситься под машину, чем пробежаться голышом по Таймс-сквер, вопя о том, что он сумасшедший. А его душа действительно была оголена до предела, и Томас боялся, что Бренда поймет причину, и это могло стать самым худшим наказанием. И он спрятался. Спрятался в этом чертовом парке и от Бренды, и от родителей, и от Галли, что не стал его преследовать, и от себя самого. Когда-нибудь обязательно настанет время, когда Томас поймет, что он может жить дальше. Он надеялся на это. Правда. Томас никогда не верил в любовь с первого взгляда — ему всегда казалось, что нет в этом мире более глупой вещи, чем уверенность в том, что ты рухнул в любовь, едва взглянув на абсолютно незнакомого человека. Как это может быть возможным? Попытки сбежать от себя — всегда увлекательное занятие, и Томас страдал этим долгие пять лет. Пока не увидел того парня в коридоре. Пока не услышал, как он говорит Ньюту, что любит его. Вспоминая улыбку на чужом лице, Томас мысленно падал в бездну, желая оказаться на месте того незнакомца. И самому сказать Ньюту, что «я тоже тебя люблю». Но «тоже» ли? Последние пять лет казались Томасу одной сплошной неимоверной глупостью. Глупо было ехать в Сан-Франциско, надеясь встретить там Ньюта. Надеясь на ответные чувства, которые, разумеется, должны были уже давно раствориться в веренице ушедших дней, покрытые налетом суровой реальности, в которой никогда не случается сказок. Глупо было держать в голове на протяжении пяти лет частично размытый образ светловолосого парнишки в смешной милой шапке. Парнишки, что курил сигареты с ментолом, пил сладкий кофе, любил «Обитель зла» и улыбался настолько многозначительной хитрой улыбкой, что Томас невольно начинал верить в то, что каждый из моментов, что наполняли его жизнь до этого, — абсолютно бессмысленны и пусты. А еще глупо было отпустить. Отпустить Ньюта тогда, в тот день незадолго до Рождества. Позволить ему уйти, раствориться на засыпанной снегом улице, пропасть на бесконечных нью-йоркских дорогах, повернуться к нему, Томасу, спиной и навсегда исчезнуть, став лишь воспоминанием, до краев наполненным щемящим сердце теплом. Глупо. Очень глупо. Томас поднялся со скамейки и вышел на каток, ленивым взглядом осматривая редких людей, что все еще катались на коньках. В любой другой день он бы и сам покатался, но сегодня… Наверное, сегодня он бы тоже падал, как падал Ньют, когда они вместе встали на коньки. Томас невольно вспомнил чужое удивленное лицо и ошарашенный взгляд, устремленный в небо. Ньют упал, но думал вовсе не о том — он смотрел на небо, и Томас помнил, что в тот вечер оно было усыпано редкими звездами, что проглядывали сквозь яркие огни города. И эти звезды отражались в глазах Ньюта, рассыпались на радужке, как нечаянно оброненная горсть жемчуга, сверкали как самоцветы и жили своей жизнью. А Томас жил вместе с ними. Он вышел на середину катка и сел прямо на лед, невольно поежившись от холода. Пожалуй, это была не лучшая идея — морозить задницу подобным образом, — но Томасу было удивительно наплевать, подхватит он воспаление легких после этого или нет. Поставив рядом с собой сумку, он достал из нее книгу, что уже стала ему ненавистной, и раскрыл на первой странице, в тысячный раз цепляясь взглядом за каждую букву в имени Ньюта. Иронично вышло. Эта книга все-таки вернулась к нему, но слишком поздно. Слишком. Небо продолжало рушиться ему прямо на голову, и Томас сдался, откидываясь на спину и прижимая томик Джейн Остин к груди. Тело колотила мелкая дрожь, но он упорно продолжал лежать, стискивая онемевшими пальцами обложку книги. Небо над его головой было затянуто сизыми тучами, которые казались совсем темными, и от вида неба, захваченного в плен облаков, Томасу становилось еще тоскливее. Где же эти звезды, на которые с таким удивленным восторгом смотрел Ньют?.. Через пять минут пошел снег, и Томас заворожено поднял руку вверх, ловя продрогшими пальцами одинокие снежинки, медленно оседающие на его пальто. Крупные, пушистые, они напоминали ему маленьких барашков. Но едва такому маленькому барашку стоило коснуться его пальцев, как он стремительно таял, превращаясь в каплю воды. Небо плакало, но его слезы обратились в лед, еще не сойдя с перистых облаков. И слезы в душе Томаса тоже застыли, казалось, еще миллион лет назад. Все кругом обратилось в лед. Он продолжал смотреть на небо, как вдруг что-то темное смешалось с водопадом снежинок над его головой, и рухнуло ему прямо на лицо. Томас подорвался на месте, с фырканьем скидывая с головы какую-то колючую ткань. Он сжал ее в руке, оторопело замирая — он слишком долго смотрел на эту перчатку, чтобы спутать ее с другой. Томас пошарил рукой рядом с собой — там, где он положил свою, — и понял, что их теперь, оказывается, две. До тупой боли в пальцах прижав к груди книгу, он схватил обе перчатки и поднялся на ноги, оборачиваясь назад. Мир рассыпался на фрагменты, а потом вновь собрался воедино — каждый из беспорядочно разбросанных в его душе пазлов нашел свое место. Томас почувствовал себя целым. Впервые за такое долгое время. В нескольких метрах от него стоял Ньют. В его глазах было столько волнения, столько нерешительности, что Томас сам невольно терялся в своих мыслях, которые, к слову, разом куда-то пропали, уступая место опаляющему сознание счастью. Ньют мял в руках какую-то бумажку, не решаясь шагнуть вперед, и Томас сам сделал первый шаг, взрываясь внутри себя каждое мгновение. Вспоминая это спустя несколько лет, он мог с уверенностью подтвердить, что те пять секунд, что он шел до Ньюта, были самыми длинными в его жизни. Одна секунда — и в глазах Ньюта промелькнуло почти болезненное неверие в происходящее. Две секунды — и Томас в который раз стиснул в руке злосчастные перчатки. Три — и воздух покинул его легкие, а Томас задохнулся, утопая в реальности, краски которой приобрели почти неправильную четкость. Четыре секунды — и Ньют сам шагнул ему навстречу, улыбаясь сквозь слезы. Пять — и Томас почувствовал, как и по его лицу тоже начинают сбегать горячие слезы, обжигая замерзшие щеки. — Привет, — прошептал Ньют одними губами. — Привет, — ответил Томас, даже не думая остановить соленые потоки слез. Ньют поднял вверх зажатую в руках бумажку, и Томас посмотрел на пятидолларовую купюру, прямо в центре которой было написано его имя. Он на секунду прикрыл глаза, от чего слезы начали течь с удвоенной силой, и раскрыл на первой странице книгу, что он все еще прижимал к груди. Ньют смотрел на разворот всего секунду, не больше, а после бросился вперед, и Томас подхватил его, прижимая к себе с такой силой, что у того абсолютно точно хрустнули ребра. Он почувствовал, как Ньют почти с надрывом цепляется за его плечи, как тяжело дышит ему на ухо и что-то неразборчиво шепчет, а Томас только и мог, что позволять слезам выжигать свои глаза, и захлебываться эмоциями, что накрыли его лавиной снега, который почему-то был таким же горячим, как и слезы, что сбегали вниз по его лицу. Губы Ньюта обжигали сильнее, чем солнце в разгар нью-йоркского лета, сильнее, чем раскаленная лава, что струилась по венам Томаса от осознания того, что он держит в своих руках не просто то, что люди называют счастьем, — нет. Он держал в руках свое все. Томас прижался к чужим губам еще сильнее, не в состоянии поверить в происходящее, и книга выскользнула из его рук, а следом за ней его покинуло и то отчаяние, что уже почти поглотило его всего пару минут назад. — Я искал тебя, — Ньют тяжело дышал, и Томас наклонил голову вперед, соприкасаясь с ним лбами. — Я тоже искал тебя, — прошептал он, проводя большим пальцем по его заалевшей щеке. — А теперь, когда нашел, я больше никогда и никуда тебя не отпущу. — Даже не вздумай, — выдохнул Ньют прежде, чем резко сократить расстояние между их губами. Не случайность. Это никогда не было случайностью. Судьба — и ничто другое.