Разумный выбор

      Вид планеты ужасал. Любой бы поскорее развернул корабль и поспешил в любой другой конец галактики, но у сидящей в кресле пилота девушки не было времени на подобные мысли: ее разум затопили раздумья куда более страшные, чем всплески лавовых рек. Она снова и снова прокручивала в голове слова Оби-Вана, пытаясь найти в них несоответствие, противоречие действительности, которое позволило бы ей вздохнуть спокойно, сбросило бы и без того тяжелую ношу с ее плеч.       Но ничего такого не было. Ужасные обвинения легко ложились на характер бывшего раба с Татуина. Нынешнего раба Темной Стороны.       Но это не мешало ей надеяться. Верить в то, что сейчас она увидит его и его глаза будут наполнены Светом, а не хладнокровием ситха.       3РО, кажется, говорил о чем-то всю дорогу. Что-то о полетах, о его нелюбви к ним и, кажется, беспокоился из-за ее страха, который девушка скрывать уже не могла. Нахмурившись, она глубоко выдохнула и отстегнула ремень безопасности, как только двигатель корабля почти затих.        — 3РО, оставайся здесь, я скоро вернусь, — тихо сказала Падме, вставая, и, не дожидаясь ответа дроида, пошла к выходу. Она остановилась у самого шлюза, коснулась рукой живота. Спину неприятно потягивало.       Выходить было страшно. Впереди ждет что-то нехорошее, жуткое — в этом Падме не сомневалась. Пугала ли ее планета, или причина страха — обвинения магистра Кеноби? А может, ее грыз страх чего-то другого?       Кого-то другого.       Падме отняла руку от живота и едва коснулась сенсора рядом с собой: шлюз с легким шипением начал открываться. В лицо девушке пахнуло теплом, почти жаром, и острый запах серы заставил поморщиться, хоть сенатор и попыталась отстраниться от мыслей о подобных мелочах, отошедших сейчас на второй план.       Шлюз открылся, впереди развернулся небольшой трап. Навстречу кораблю спешила мужская фигура, укутанная в плащ, — хламида могла скрыть личность от кого угодно, но не от Падме. Эту фигуру она узнает всегда и везде.       Сердце билось тревожно, словно она только что не пролетела, а пробежала от Корусанта до Мустафара. Чувство самосохранения заглушила тревога: девушка сбежала по трапу навстречу спешившему к ней Энакину. Она поспешила зарыться в объятия, не решаясь заглянуть в глаза.       Больше всего она боялась с первым взглядом в глаза Энакина понять — Оби-Ван был прав. Боялась — и не смотрела.        — Я увидел твой корабль.Что ты здесь делаешь? — Энакин попытался заглянуть в глаза жены, но та уткнулась лицом ему в шею и не торопилась поднимать голову.        — Я… Я волновалась. Оби-Ван рассказал ужасные вещи.       Энакин с небольшим усилием смог все же заставить девушку поднять голову. В ее голосе сквозил страх, в ее глазах страх был немым укором. Она знала. Она знала обо всем, но не верила. Он чувствовал, как вместе с ее страхом во взгляде проблескивает со слезами надежда.        — Какие вещи? — сдавленно спросил он, глядя Падме прямо в глаза.       Сенатор от Набу нахмурилась и не отводя взгляда от голубых глаз сказала:        — Он сказал, что ты связан с тёмной стороной, что ты… ты убил юнлингов.       Энакин слышал неуверенность, он чувствовал, что жена страстно желает, чтобы он опроверг эти обвинения, но… не мог солгать. Не ей. Да и… Падме все равно узнает правду — он не сможет скрывать свою новую роль в Империи вечно. Не сможет притворяться джедаем. Ей придется смириться с этим.       Но, возможно, не сейчас.        — Оби-Ван хочет настроить тебя против меня, — Энакин пытается сказать это как можно убедительнее. В конце концов, это не такая уж и ложь… наверное.       Падме снова хмурит брови и, кажется, немного морщится. Энакин чувствует смятение жены, ему не надо даже специально обращаться к Силе: страх, неверие, надежда — всё это настолько захватило ее душу, что может оглушить любого чувствительного к Силе, окажись он поблизости. А еще ситх чувствует ее боль — не столько душевную, сколько чисто физическую, хоть и не может понять ее природу. Видимо, этот перелет не пошел ей на пользу.       Наконец она тихо, но уверенно и кратко возражает:        — Он переживает за нас.        — Нас?       Энакин почти издевательски приподнимает правую бровь, изуродованную шрамом. Ситх не верит в то, что магистр-джедай может переживать за тайный брак своего бывшего ученика: в глазах Кеноби это едва ли поступок, заслуживающий гордости, скорее ошибка, о которой быстрее нужно доложить Совету.        — Он знает. Он хочет тебе помочь, — в голосе девушки проскальзывают нотки мольбы — того, чего Энакин никогда не слышал от уверенного сенатора и бывшей королевы. — Энакин, я хочу лишь твоей любви!       Энакин с усмешкой тихонько качает головой. Его жена была далеко не глупой женщиной, но, кажется, сейчас она совсем не понимала всю серьезность своего положения.        — Любовь не спасет тебя, Падме. Любовь не спасет: спасут мои новые способности. Ради тебя я обретаю могущество, которое ни одному джедаю и во сне не снилось. Ради тебя. Я больше не хочу никого терять.       Короткий пораженный вздох девушки. Неприкрытый страх во взгляде. Ужас от его признания.       Все то, чего он не хотел видеть на ее лице.       Ведь на самом деле он хотел видеть только ее улыбку.        — Какой ценой?! Эни, ты хороший человек, ты… — Падме сглотнула, пытаясь перебороть невольные слезы. — Давай улетим? Поможешь мне растить ребенка, забудем про политику, Сенат, войну… про всё?       Ситх не верил своим ушам: сенатор отрекается от своего долга? Ставит превыше всего личный интерес? Падме хочет оставить Республику… Империю в такое сложное для нее время?       Дарт Вейдер не может себе этого позволить. Ведь его верность императору теперь — залог жизни Падме. А значит пути назад уже нет, как бы ни противилась тому сама Падме. В конце концов, Палпатин будет на их стороне — и их брак больше не будет тайным.        — Как ты не понимаешь? Нам не надо больше прятаться, Падме! — ситх хватает жену за плечи, вынуждая смотреть прямо в глаза. Вот только ужас на лице девушки теперь не пугает его. Он вызывает раздражение: как может она не оценить его жертву? Какая разница, какова цена, если они получат всё, о чем даже мечтать не смели? — Я принес мир нашей Республике! Я могущественнее самого Канцлера, я… я могу его свергнуть — и тогда мы с тобой будем править Галактикой.       Падме делает шаг назад, не веря своим ушам. Низ живота отзывается резкой болью, заставляя девушку не только не выпустить, но и сжать сильнее руку мужа, однако она находит в себе силы прошептать:        — Оби-Ван был прав… ты изменился.       Скайуокер со злостью сжал свою правую механическую руку. О чем же думает Падме, когда на кону ее жизнь? О том, сколько готова выдержать его совесть? О количестве неизбежных для войны жертв? О мнении Оби-Вана?       Энакин готов бросить к ее ногам галактику, а ее заботят слова его бывшего учителя? ..        — Оби-Ван, Оби-Ван… Я не хочу больше ни слова слышать про Оби-Вана! Джедаи ополчились против меня, и ты собираешься сделать то же самое! — ситх с силой выдернул левую руку из пальцев жены. Глаза застилал гнев, который Энакин уже был не в состоянии контролировать.        — Я не узнаю тебя, Эни, — почти рыдая пробормотала Падме, как завороженная глядя в желтеющие глаза мужа. Она не была уверена, что именно это значит, но интуиция подсказывала — подобное случается не без Темной стороны. — Ты встал на путь, который я не могу принять.        — Это из-за Оби-Вана? — Энакин не поверил своим ушам: женщина, которую он любит, хочет сделать все его жертвы, все его попытки спасти ее напрасными только из-за слов этого джедая?        — Из-за того, что ты сделал… и еще намерен сделать, Эни. Вернись на Светлую сторону, — еле слышно попросила Падме, тревожно положив руку на живот. — Прошу тебя. Ради меня.        — Ради тебя? Ради тебя я перешел на Темную сторону, джедаи не спасут тебя Падме!        — Эни, ты сам себя не слышишь. Я не могу принять Темную сторону, — Падме покачала головой, делая несколько неуверенных шагов назад. По щекам текли слезы, не дававшие дышать, сердце бешено колотилось, но наибольшие опасения вызывала все нарастающая боль внизу живота.        — Значит, ты против меня, — ситх сделал шаг в сторону и посмотрел на жену исподлобья. В следующее мгновение, повинуясь секундному порыву, он сделал то, чего, как ему казалось, не умел и не мог — поднял руку и сжал пальцы, сжимая не просто воздух, а через Силу шею той, ради которой был готов на всё.       Воздух прорезает испуганный крик Падме — Энакин никогда не слышал, чтобы она так кричала, и в то же мгновение со стороны корабля раздается уверенный и столь ненавистный сейчас голос, который ситх узнает везде:        — Не тронь ее, Энакин! Не тронь ее!       Энакин не был уверен, что именно заставило его прекратить — приказ бывшего учителя или крик жены, но в следующее мгновение это уже не имело значения: Падме упала на осыпанную пеплом и сажей землю, и ситх наконец оторвал полный ненависти взгляд от магистра Кеноби — причина на то была стоящей.       Его жена судорожно обхватила руками живот и дрожащим голосом сказала лишь одно слово, сумевшее выдернуть Энакина из топкого болота гнева и жгучей ненависти:        — Ребенок.