Активистка на пилоне

      Она проснулась, как только лучи солнца начали освещать верхушки палаточных стен. Слишком жарко стало вдруг в один момент, спина затекла и начала мерно подвывать, всё тело болело от не очень комфортного положения. Всю ночь на Лилю что-то давило, будто её прессовали станком, но, будучи слишком усталой, она не могла даже сопротивляться этому, зная, отчего же она ощущает столь неподъёмны груз на плечах. Но больше терпеть сил у неё не было, поэтому сейчас с неразлепленными глазами Лия довольно-таки сильно толкнула навалившееся сверху тело и потерпела фиаско. Не поступило даже и недовольного возгласа, какой обычно бывает, когда будишь кого-то не по хозяйской воле.       Послышался тихий Лилинский скулёж. В голове всплыли фрагментарные частички прошедшей ночи, и захотелось ещё сильнее завыть.       Сомнения. Это дурацкое слово сейчас переполняло тело девушки, и она нутром чуяла, что Феликс мог ошибиться, и хуже всего — жалеть о словах, произнесённых на эмоциях. Хотя, у Феликса с эмоциями всё было в порядке, в сравнении с Лилей.       Она уставилась в потолок. Совсем белёсый, явно недавно выкрашенный, и стены, боже, они не были серыми и обшарпанными, они были чёртового розового оттенка. Подтверждалась слова медсестры о сильном ударе головой. Может, тогда и слова Феликса были во сне, может, она их и вовсе не слышала.       Лежащее поверх Лили тело начало двигаться. Неужели он сейчас проснётся? Это самый неподходящий момент, самый, самый. Лиля тут же вспомнила, что не накрашена, не причёсана и наверняка похожа на изнасилованную барышню с обложки эротического журнала. Но Феликса это явно не беспокоило, поэтому сейчас его рука, до этого лежавшая поверх Лили, потянулась к глазам и начала безостановочно их тереть, после нос, будто пытаясь его выгладить и сделать ровным. Она с пристрастием уставилась на него, рассматривая с таким изумлённым лицом, как он тёр нос, будто это был фокусник, ловко раскладывающий карты в воздухе.             – Что? — хриплый, такой приятный голос из таких превосходных мягко очерченных губ, ей захотелось тут же впиться в них своими губами.             – Я сейчас вернусь, — сказала тихо она, заглушая нахлынувшие волной чувства, даже не смотря на него, пытаясь скрыть лицо от всевидящих глаз, а потом «выпорхнула» из кровати, поскользнувшись прямо около двери в ванную комнату.       Вновь она подмечает красоту комнаты, удивительно приятно и уютно здесь было утром. А потом Феликса и тут же нервно сглатывает при виде него. Сонного, непонимающего. Захотелось приласкать его, чтобы он не смотрел на неё, как на навсегда уходящую маму, либо Лиля накручивала себе правдивость желаний в геометрической прогрессии.       Давай же, скажи ему, что-то разумное, что-то, из-за чего он не будет так смотреть.             – Феликс, я…       Дверь взломали. Она так думала. На самом деле пожаловал лишь мужчина в белом халате, предварительно звонко постучав о поверхность дерева.             – Доброе, что за? — ломанная речь, ломанный голос, сломленный вид был у человека в халате.             – Вы.       Слова канули в пустоту. Как и Лилино сердце, всё никак не сумевшее найти себе место.       Так тихо, но слышно сказала, как только можно было. Наверное, этот названный отец удивился тому, что в палате была не только Лиля, но ей было абсолютно по барабану. Большее недоразумение для неё представлял сейчас отец, ухоженный, не такой потрёпанный жизнью, как раньше, но всё же в его глазах читалась усталость, безграничная и устоявшаяся.             – Лиля, это кто? — строго проговорил Антон Фёдорович, указав пальцем на Феликса, на что тот поднял в изумлении брови и перевёл недовольный взгляд на Лилю, якобы давай, объясняй.             – У меня такой же вопрос, — подтвердил своё он, продолжая сверлить Лилю взглядом.             – Я…       А что ещё сказать кроме «я»? Она не уверена ни в одном из этих двоих присутствующих. Отец, который бросил дочку, и плевать на его слова об обратном, Лиля верит матери. А не ему.       И он, второй, пускай, такой шедеврально сексуальный и как с небес сошедший, но всё равно нестабильный и…       Вообще, с какой стати она должна кому-то что-то объяснять, пусть сами по-мужски поговорят и обсудят. Сразу два пытливых взгляда слишком быстро забили её в пол, и ей было технически сложно даже открыть рот в таком напряжении.             – Ладно, я, Антон Фёдорович Парцевский, отец этой милой девушки.       Да какой отец? Не несите чепухи, пожалуйста.             – Что? — Феликс вновь думает, что ему нагло врут, опять этот грёбаный состав семьи то прибавляется, то убавляется. Он когда-нибудь придёт в норму и остановится на определённом количестве человек?             – Вы мне не отец, — обращаясь больше к Феликсу, чем к Парцевскому, сказала Лиля. Язык вернулся на своё место и начал отчаянно сражаться за правду.             – А вы, я так понимаю, её парень? — продолжал Антон Фёдорович, не обращая внимания на отрицания Лили. — Признаюсь, представлял вас абсолютно по-другому.             – Лиль, я не по…             – Феликс, подожди, — строго, как говорит учитель со стажем, выкрикнула Лиля, после чего указала пальцем на Антона Фёдоровича. – Вы! Вы не имеете права тут находиться! Что вы здесь забыли?             – Лилия, я твой отец, ну, и по совместительству врач, — благосклонно отвечал Парцевский. Лиля не выносила такого спокойного тона, её мать также разговаривала с ней, закрывая глаза на явную проблему и делая вид, что всё нормально. Но, стоит признать, у Антона Фёдоровича это получалось в разы лучше и увереннее.             – В таком случае я хочу сменить врача! — гораздо громче, чем нужно выкрикнула девушка, выделив слово «хочу», и сразу два поражённых взгляда начали удивлённо рассматривать раскрасневшуюся Лилю, из которой чуть ли пар не шёл от злости. – Что? НУ ЧТО ВЫ УСТАВИЛИСЬ?       Человек в белом халате очнулся первым и незатейливо легко присел на кровать, на котором ещё лежал Феликс, будто больным здесь был действительно он. Антон Фёдорович поставил явно магазинный пакет около тумбы и что-то про себя пробубнил, его размышления остались недосягаемыми для других, но Лиля точно увидела, что из пакета мужчина начал доставать фрукты: груши, яблоки, апельсины, да он даже два ананаса припёр, будто точно знал, что в палате не только Лиля, либо за неимением взрослой дочери мужчина просто не подозревал, сколько она сможет съесть.             – Тут персики ещё, — это было единственным, что расслышали и Лиля, и Феликс. — Мне сказали, что ты их любишь.       Он обратил свой взгляд на Лилю, но та не могла даже и слова вымолвить, слишком сложно принять это и жить дальше. Проще закрыть глаза на всё, ведь так спокойнее и в разы легче.       Но всегда ли правильно то, что легче?       Она толкала себя на то, чтобы сказать что-то утешительное, чтобы не видеть эти два сдирающих шкуру взгляда. Даже Феликс уставился на неё с открытым вопросом «Почему?», а она и сама не знала ответа, что мешало сделать это, переступить черту, из-за чего потом вся жизнь кардинально изменится. Хотя за последнее время она уже повернула на сто восемьдесят градусов, даже не спрашивая разрешения у хозяйки.       И всё же персики сделали своё дело. Она их чертовски обожала.             — Спасибо.       Коротко, ясно. Было ли этого достаточно для того, чтобы он понял, что она сдалась, в очередной раз сделав сложный выбор? Видимо, да, потому что у Парцевского лицо озарилось нескрываемой доброй улыбкой. Теперь стало не по себе, слишком некомфортно от такого расклада вещей, и Лиля уже хотела потянуть за ручку ванной, но не успела.             – Лиль, я так понимаю, вы помирились?       Это, конечно, было мало похоже на ссору, особенно, если учесть тот факт, что Лиля ни с кем не ругалась, была лишь какая-то размолвка у отца с матерью, о которой она до сих не знает ничего.       Она вспомнила фотографию, что показывал ей отец, как только заявился на пороге Лилиной квартиры, вспомнила записку, тот маленький листочек, на котором он должен был оставить номер счёта, но вместо этого написал лишь «Прости», уже тогда ей была стыдно за себя и за свой категоричный отказ, потому что всегда следует сначала рационально разобрать каждый аспект произошедшего, но у Лили не получилось, эмоции и боль взяли верх.             – Да, — неуверенно прошептала она и тут же добавила. — Мы помирись, но вы мне по прежнему не друг, не надо подлизываться ко мне. Я всё ещё не доверяю вам.       Тут челюсть отвисла у Антона Фёдоровича, он как-то странно неуклюже встал на ноги, начал размахивать руками, да и вообще потерял контроль над своими действиями.             – Ладно, вы разговаривайте, я пойду, — в итоге сказал он после минуты замешательства. — Было приятно познакомиться.       Парцевский удивительным образом не пронёс руку мимо ручки и с первого раза удачно вместился в проход. Наверное, это счастье, счастье быть признанным в лице единственного родного человека. Лиля даже не осознала до конца, что она сделала, но уже доля её души расцветала. В этом мире что-то нашло своё равновесие.       Зеленоглазый парень, наблюдавший за Лилей, молчал. Она также тихо обдумывала своё скорое решение, на которое её подтолкнул Феликс. Если бы его тут не было, то кровный родственничек мог бы уже никогда не вернуться, будучи посланным на три буквы. Но всё иначе, расклад событий оказался слишком непредсказуем. Лия бы даже и не подумала никогда, что проснётся утром в палате с самым заносчивым парнем в мире, да ещё и окажется пациенткой своего реального отца.             – Феликс, я должна тебе что-то объяснить, ты, наверное, не понимаешь всего.             – Да я по твоему состоянию вижу, что ты сейчас ляжешь отдохнуть на пол, — он улыбался такой улыбкой, которую не хотелось делить ни с кем, только ей он имел право показывать свои зубы. — Иди ко мне.       Да она ведь полетит к нему, потому что…       …руки были слишком манящими, чтобы отказаться от этих объятий. Лиля без головных споров запрыгнула под одеяло с Феликсом, тут же ощутив его запах, смешанный с чем-то домашним, наверное, их запахи смешались. Возможно, именно так пахнет в домах счастливых семей: любовью, заботой, нежностью и теплом. И это тепло согревает всегда, даже когда на улице пятидесятиградусный мороз или когда ты по обычной привычке лежишь в руках родного человека.       Всё это так сложно объяснить. Каждый выбор, который ты сделал, практически невозможно расценить, как правильный или нет. Всё расценит время, оно покажет, где ты оплошал, а где всё сделал правильно. Но почему-то сейчас Лиля была на миллион процентов уверена, что всё правильно. Всё так, как и должно было быть с самого начала, и это неизменно.       С тоской по прошлому она вспомнила их первый разговор, длящийся более пяти минут. То, как он залетел в аудиторию, то, как прошибло её сердце при виде него, такого взъерошенного и несобранного. Да у него на лице было написано «Не учил, ставьте зачёт за красивые глазки». Её ведь с самого начала Ираида предупредила, что Феликс не выучит, поэтому и послала на экзамен Лилю, дабы не портить свой авторитет нещадной женщины. Уже с того самого дня Лиля заметила блеск его зелёных глаз, тогда она поняла, что он может улыбаться искренне, если не выделывается. И, боже, он даже может быть заботливым, волнующимся. За неё. Безбашенную и вечно не обдумывающую последствия девушку.       Даже сейчас, лежа в его объятиях и понимая, что он только её, пусть не на бесконечное количество времени, но с ней, она ревнует. Боится, что уйдёт.       Так глупо, но ей уже критически его мало.       И она сильнее прижимается к нему, утыкаясь носом в грудь, вдыхая его запах, проводит по спине рукой и чувствует, как он вздрагивает. Лиля даже готова была сказать точно, что он улыбается. Искренне. А потом так же, как и она, сильнее прижимает её, хоть расстоянии уже давно сокращено до максимума и ушло в минус.       А всё потому, что им обоим это нужно. Бесконечно долго и несдержанно нужно.             – Знаешь, а я ведь чуть не убила тебя, когда ты меня назвал Лидой!..