The Vault

      Вы когда-нибудь задумывались о том, что бывает с бабочкой, когда ее словят? Сачок большой и прозрачный, и она бьется о тонкую сетку с удвоенной силой, оставляя всюду следы пыльцы с ее хрупких крылышек, даже не понимая, что будет дальше.       Ее закрывают в стеклянную банку, к горлышку которой прикреплена ватка с эфиром, и она гибнет в течение нескольких дней. Морилка, так называется весь процесс. Ничего не напоминает? Движения ее становятся все более медленными и вязкими, будто ее крохотные ножки увязли в сладком желе. Она ползает и ползает, стараясь зацепиться хоть за что-то, но стеклянные стенки слишком гладкие, и она все время соскальзывает, падая на дно. А затем она складывает крылья и засыпает.       Дальше один из самых важных этапов. Если бабочка умерла совсем недавно, и вам попался свежий и небольшой экземпляр, то вы должны аккуратно расправить ее крылья, вкладывая между ними тонкие листья папиросной бумаги, втыкая иголки в них — не в крылья бабочки! — по очертанию ее тельца. Ведь какой смысл в мертвой бабочке как не красота ее крыльев? В сложенном виде они не привлекают ничьего внимания, серые и в чем-то даже уродливые. А стоит только раскрыть их — и на вас обрушивается буйство красок — розовый, алый, карминный, фиолетовый, бархатисто-черный, оранжевый и желтый. Все цвета радуги. Все ее возможные оттенки.       Чтобы крылья окончательно расправились и замерли в надлежащей позе, нужно прождать совсем немного. Всего несколько дней. Они попросту засыхают так, и только сейчас можно снимать бумагу.       Вот и все. А теперь вам нужна длинная острая портновская игла. Для тонкого тельца поменьше, но в общем, это уже дело вкуса. Вы вгоняете иглу, слушая, как хрустит, проминаясь, уже слегка подсохшая оболочка, в которой больше нет жизни, но такая красочная и яркая. Так что засушить бабочку довольно легко, имея время и терпение. Делайте все быстро, и тогда она будет радовать вас всю жизнь. Ведь в этом весь смысл.       Итак, повторим еще раз для закрепления. Нам нужна банка, бабочка, расправить ей крылышки до того, как она засохнет, а затем наколоть. Все понятно?

***

Для Макс Колфилд время больше не имеет значения. Времени нет, и больше не о чем беспокоиться. Макс может просидеть в углу хоть целую вечность, слушая, как гудит лампа над ее головой. Ее мерное жужжание, не прерываемое ни на секунду, уже не походит на пытку. Теперь она скорее лучший друг, который не умеет затыкаться. Но он хотя бы есть. И все. Звуков больше нет. Какие могут быть звуки в пяти метрах под землей? Свист ветра или пение птиц? Рост травы или шевеление корней деревьев кругом? Конечно же, нет, ведь ее окружают бетонные стены толщиной в две руки. Время возвращается потом, вместе с появлением Прескотта. Вот тогда все начинает меняться. Стены двигаются и ворчат, когда хлопает железная дверь бункера, возвещая его приход. Маленькая преисподняя под землей, под названием Проявочная, оживает, наполняясь новой порцией воздуха, свежего, вытянутого по трубам сверху и доставленного прямиком сюда. Прескотт не любит затхлый воздух. Хотя Макс к нему уже привыкла. В конце концов, чуть больше-чуть меньше углекислого газа — не имеет огромного значения. Поначалу кружилась голова, но теперь, кажется, тело привыкло. Хотя откуда ей знать, у нее даже нет зеркала. Макс кажется, что она похожа на цветок, забытый где-нибудь на пыльном затхлом чердаке, укрытый покрывалом, и теперь он засыхает без солнечного света и свежего воздуха. Это очень упертый цветок, и он держится изо всех сил, пытаясь урвать хоть капельку жизни из того, что есть. Но листья все равно желтеют и засыхают, а корни становятся хрупкими и прозрачно-белыми, истончаясь до ниточек. И никто не придет сюда, чтобы спасти ее. Она смотрит на свои руки, заботливо перевязанные, до состояния белых культей, надежно упрятавших даже кончики ее пальцев под плотный бинт. Хотя даже если и захотелось, она не смогла бы двинуть и пальцем — запястья сломаны и так медленно срастаются. Слишком медленно. Если дальше проводить аналогию с растением, то ей явно сломали все ветки, насильно, пытаясь заставить расти в другом направлении. Так, как захочет ее обладатель. Над головой Макс загорается вторая лампа, куда поярче, вызывая нестерпимое желание зажмуриться от бьющего по глазам резкого света, но она даже не шевелится, глядя, как открывается дверь в кладовую. На пороге возникает смутный силуэт, который кажется Макс гротескно-вытянутым и тонким, из глаз все еще сыплются слезы, но она таращится на него изо всех сил. Она боится, что он исчезнет. Навсегда.

***

— Я принес тебе пиццу. Знаю, как ты ее любишь, — Прескотт останавливается рядом с ней, присаживается, сперва на колени, ставя поднос с еще дымящимися кусочками пепперони, затем опускается полностью, подвигаясь к Макс. Его плечо словно невзначай задевает ее, но Макс боится двинуться, она остается примерзшей к месту и следит за ним искоса. — Соус? — в его руках, как у фокусника, обнаруживаются две пластиковых коробочки, в одной кетчуп, в другой смесь поострее — перец, оливковое масло и соль. — Нет, — Макс мотает головой, старательно выговаривая одно короткое слово. Она так разучилась говорить, что каждый звук теперь нужно вытаскивать из горла клещами. Прескотт знает это и всегда злится, поэтому она старается не забыть стонать, когда он трахает ее в ванной, иначе он начнет безумствовать. И тогда ей же будет хуже. Она вслушивается в свой собственный голос, хриплый и надсадный, как голос курильщика или пережившего тяжелую ангину человека, но он кажется ей таким же мертвым, как и жужжание лампы под потолком. Так и есть, она потихоньку умирает. — Ладно тогда, а я вот возьму, — и его пальцы, те же самые пальцы, что ломали ее запястья, обхватив с нечеловеческой силой, теперь осторожно снимают пластиковую обертку, сминают и укладывают на поднос рядом с едой. Так аккуратно. Так нежно. С ее сломанными руками Прескотту приходится кормить Макс из рук. Дважды в день, потому что в остальное время он спит или учится в Блэквелле. Поэтому Макс уже привыкла. Она привычным жестом подхватывает губами сползающий по тесту сыр, облизывая их, а заодно пальцы Прескотта. На вкус они как перец, которым он только что посыпал свой кусок, и острые иголочки пробегают по языку, заставляя ее поморщиться. Даже если она чего-то не хочет, ее мнение никто не станет учитывать. — Ешь, держи еще, — он скармливает ей еще один кусок, стирая с ее подбородка налипший кусочек сыра, и второй, понимая, что Макс проголодалась за целый день. — Хватит, — проглатывает она пиццу и снова морщится — теперь ей хочется пить. Прескотт протягивает ей стакан с трубочкой, и она пьет, жадно глотая сладковатую колу, которую на самом деле не любит, но сейчас ей, в общем-то, все равно. Этим коротким — в общем-то, все равно — можно описать всю ее нынешнюю жизнь, хотя на жизнь это даже издалека не смахивает. Теперь за еду принимается он, отщипывая небольшие кусочки и закидывая их в рот. Макс помнит, как первое время желала, чтобы он подавился. Она мечтала об этом. Она просила хоть кого-то, кто там вместо бога, сжалиться над нею, сделав так, чтобы какой-то кусок застрял в его горле навсегда. Но тогда она бы умерла тут вместе с ним. Застрять в аду рядом с раздутым разлагающимся трупом своего мучителя и сдохнуть следом? Поэтому Макс больше не думает об этом. На руке у Прескотта она замечает новый синяк. Тот, словно извиняясь, аккуратно высовывается из-под рукава куртки, контрастируя с бледной кожей. А значит, синяк совсем свежий. Когда Прескотт снова подносит еду ко рту, рукав куртки съезжает вниз, обнажая целую цепочку следов. Что ж, не одной ей приходится несладко, мстительно улыбается она сама себе, не сводя глаз с его запястья. Он тут же замечает это и опускает руку, пряча за спиной, а лицо его застывает, становясь хмурым и словно непроницаемым. — Ну и хватит, — внезапно поднимается он на ноги, отряхивая колени от налипших крошек, берет поднос с остатками пиццы и, больше не говоря ни слова, уходит. Дверь захлопывается за его спиной с таким стуком, что Макс даже вздрагивает. У них обоих есть секреты, и никто не хочет ими делиться.

***

Распорядок ее дня делится на две громадные части — безвременье и время с Прескоттом. Обычно он заявляется к 6, кормит, поит, моет в душе, потому что сама Макс не справится с этим делом, а затем придумывает разные способы развлечься. Они заперты в тесном и захламленном бункере, оба прекрасно чувствующие напирающие на плечи толстые непроницаемые стены. И от этого кажется, что воздуха становится все меньше и меньше, сколько ни гоняй его туда-сюда специально пристроенным вентилятором. И времени тоже. — Пойдем, — он снова заявляется на пороге кладовки, и Макс отнимает подбородок от колен. Она сидит так уже полчаса, не меньше, напряженно вслушиваясь в шум льющейся воды где-то вдалеке, это кухня, и, скорее всего, он мыл поднос после пиццы. Так и есть, его руки мокрые и холодные, когда Нейтан берется за ее руку, повыше локтя, и тащит за собой. Наружу из тесной кладовой. На волю. Ее задница и ноги замлели от неподвижного сидения, но небольшая прогулка даже на пользу, поэтому Макс не сопротивляется, тащась следом, как собачка на привязи. Теперь пространство в шесть несчастных комнат кажется ей целым миром, который она не устает разглядывать и разгадывать. Макс знает, что это его своеобразный дом, такая вот скорлупка, которую он не может тащить за собой, поэтому ныряет внутрь, как только есть возможность. Сегодняшняя возможность ярко светится у него на руке отпечатком синих пальцев. Кто бы это ни был, он точно знал, как схватиться. — Хочешь чего-нибудь? — он оставляет ее у телевизора, и Макс садится, слегка неловко, потому что забираться на диван с ногами, когда у тебя вместо рук негнущиеся культи, пусть и сделанные из бинтов, не так-то и просто. — Может, попкорна или чипсов? Или мне переключить? Он кажется виноватым, все его движения и слова словно кричат об этом, как и сгорбленные плечи, напряженная спина и угрюмая складка, залегшая у губ. Макс хочется сгорбиться и провалиться сквозь диван, куда-нибудь поглубже, скажем, в бетонную стяжку, потому что она больше всего на свете боится именно этого. Виноватого взгляда, за которым последует что-нибудь чудовищное. Прескотт всегда извиняется заранее. — Нет, спасибо, — она даже выдавливает из себя это спасибо, и сжимается в клубок. Или он снова изнасилует ее сегодня, или вернется к старому доброму физическому насилию. Прескотт исчезает на кухне, возвращаясь с миской попкорна. Ее он ставит на стеклянный столик перед телевизором, а сам усаживается рядом с Макс, обнимая ее за плечи. Его руки все еще холодные, но она ежится не от этого. Запах попкорна забивается ей в ноздри жженой карамелью. И когда эти шарики, покрытые глазурью, оказываются у него во рту, они хлопают с громким треском, отвлекая от фильма. По телевизору что-то идет, но Макс даже не может сосредоточиться. Сначала она жадно вслушивалась в каждую телепередачу, надеясь услышать заветные новости о ней. Вдруг кто-то где-то думал о ней, искал ее? Но нет, вместо этого по каналам идут одни сплошные фильмы и мультики. Сейчас на экране сплошное мельтешение и взрывы — наверняка у кого-то нашлась работка по спасению мира, но Макс не может оторваться от Прескотта. Одна его рука, лежащая у нее на плече, спокойна, хоть и напоминает холодную змею, которая намертво вцепилась и больше никогда не отпустит. Но вторая… Прескотт держит ее на коленях и постоянно двигает запястьем. Раз за разом, словно не в состоянии остановиться. Ему больно, она видит это по раздувающимся крыльям носа и еле заметному подергиванию глаза. Но он специально раздувает эту боль, из мелкого уголька опухшего запястья в пожар. И это закончится плохо. Он делает себе больно и не может остановиться. Макс хочет зажмуриться исчезнуть, как будто она ребенок и играет в какую-то страшную игру, которая совсем понарошку. Она есть, но как только она сомкнет веки, ее не станет, она растворится в темноте, становясь частью ее, и Прескотт никогда не сумеет ее найти. Но это совсем не игра. Она завороженно смотрит, как он наклоняется к ней, все ближе и ближе. Так медленно, что это превращается в еще одну пытку, пытку ожиданием. А затем, когда его лицо равняется с ее плечом, оказываясь на расстоянии в пару крохотных сантиметров, он открывает рот и оскаливается. Губы растягиваются, обнажая десны и ровные белые зубы, а опухшее запястье с браслетом из черных синяков наконец замирает, успокоившись. Он кусает ее так сильно, что на глазах Макс выступают слезы. Ей хочется не плакать, а выть, потому что боль нестерпимая. От такой не спрячешься, не убежишь, от нее не отвлечешься. Рот Прескотта отрывается от ее кожи с влажным чмоком, оставляя на плече блестящий овальный след из четких отпечатков его зубов, сейчас наливающихся синячками. Только так он может остановиться. Или он, или она. Пожалуйста, пожалуйста, нет, прекрати, хватит, про себя шепчет Макс, захлебываясь от слез. Она содрогается от рыданий, пытаясь вздохнуть, и поэтому пропускает тот момент, когда Прескотт впивается снова, кусая уже до крови. Все заканчивается через пару минут. Прескотт приходит в себя, он смотрит на опухший укус с этим самым виноватым взглядом, от которого ей не спрятаться, даже если Макс закроет глаза и уши. — Давай приложим лед, — он едва касается налившейся кровью ранки, а затем одергивает руку, резко вставая с дивана и исчезая на кухне. А Макс старается успокоиться, проглатывая слезы. Она дышит через рот, считая про себя — раз-два-три-четыре… И с отвращением смотрит на собственное плечо. Этот укус не первый и далеко не последний. Рядом с опухшим кровавым пятном белеют еще шестнадцать побелевших шрамиков, одинаковой овальной формы, с кружевными отпечатками зубов.Они перекрещиваются, накладываются один на одного, образуя четкий узор. Как будто лед сможет решить их все проблемы.