The Vault

На этот раз Прескотт заявляется уже к ночи. За стеной слышится звяганье металлической двери, шум и какие-то рваные, путаные шаги. Грохот, когда Прескотт спотыкается обо что-то, и ругань. Много мата, бессвязного и витиеватого. Это значит, что он пьян. Макс снова оглядывает свое убежище — голые стены, кровать, под которую не спрятаться, слишком низкий матрас, сиротливо приютившаяся в дальнем углу тумбочка. В тумбочку она бы тоже не поместилась. Да и какой толк, куда бы она ни залезала, где бы ни пряталась, он все равно найдет ее. Предопределенность бытия, кажется, так называл это мистер Джефферсон на своих уроках. Когда они были, эти уроки? Для Макс это теперь не больше, чем смутное воспоминание, мираж, затаившийся в глубине памяти и потихоньку вымывающийся из нее. Академия, занятия, общежитие — все это заменил Бункер. Теперь она даже думает о нем с большой буквы. Его величество Бункер. Уродливый монстр, закопавшийся глубоко в землю, свивший бетонное гнездо под амбаром. Он как птица, которая приносит детям корм, заталкивая глубоко в глотку. А сейчас таким вот червяком стала она. Корм для рыбок. Ну, для одной рыбины, для сумасшедшего кита, чей рот набит под завязку острыми зубами, а из глаз которого льется вина наполовину с безумным вожделением. Когда Прескотт пьян, он даже не удостаивает ее разговора, сразу переходя к делу.

***

Почему-то для секса Прескотт всегда использует душ. Обычно сначала он долго растирает ей кожу мочалкой, намыливая раз за разом, как будто это поможет смыть с нее грязь. Не пот и пыль, которые неизбежно остаются на ее коже вместе с затхлостью бункера. Не запах затравленного страха, который до сих пор гнездится у Макс в груди, рядом с сердцем. Не запах крови от ран, остающихся после его зубов. Нет, он так хочет смыть с нее все следы, остающиеся после себя самого, словно этим он может повернуть время вспять. Вернуть тот момент, когда она впервые очнулась запертой в этих четырех стенах, в своей обычной одежде и со здоровыми руками. Но когда он пьян, а Прескотт нечасто напивается, то все прелюдии отметаются в сторону. Он попросту затаскивает ее в душевую, одной рукой прижимая к себе, другой пытается нашарить ручку с горячей водой. Вода, льющаяся сверху, такая теплая, что кажется Макс блаженством. И пока он снимает с нее одежду, вернее, те остатки, которые ей позволено носить, она закрывает глаза, откидывая голову назад и подставляя лицо горячему водопаду. Выкрученные и зажатые за спиной руки, ноющие запястья, которые никогда не срастутся, болезненные толчки, когда он вбивается в нее с тихими вздохами, его бессвязный шепот — все это отходит на другой план, и Макс кажется, что она улетает, падает в какую-то бесконечную темную пропасть. Она так и оседает, сползая по стенке, теряя сознание, и последнее, что помнит, это холодную руку, прижимающуюся к ее лбу. Как ни странно, но холод успокаивает, баюкает обжигающе горячую кожу, и теперь ей становится хорошо.

***

Ничего не меняется. Она просыпается рядом с ним. Снова Прескотт. Он обнимает ее за плечо, закинув ногу на ее бедро, и спит, посапывая. Это из-за спиртного, потому что обычно он спит так тихо, что ей кажется, будто он умер или растворился в темноте, оставив разве что свою тяжелую руку, пригвоздившую ее к кровати как напоминание. Теперь он кажется более живым. Растрепанные после душа волосы рассыпаются по подушке, а обычно угрюмая складка у рта, очерчивающая его губы, исчезла, делая из Прескотта обычного подростка, каким он на самом деле и является. Так странно поверить в то, что он не больше, чем человек. Он мучает ее день за днем, придумывая все более изощренные пытки, насилует и извиняется, снова причиняет боль и снова просит прощения, попав в замкнутый круг, из которого не сбежать просто так. Но при этом всем он не больше, чем простой подросток. И ее погодка. Вторая рука вцепилась в одеяло, словно оно может каким-то образом спасти его. Мертвая хватка — этого у Прескотта не отнять. Макс помнит силу его пальцев и теряет самообладание. Дыхание становится частым и рваным, как у только всплывшего на поверхность тонущего, но она не может позволить себе разбудить его. Поэтому приходится задерживать в горле этот затхлый, пыльный воздух, пропуская сквозь легкие. Но ей уже не страшно. Она отравлена, пропитана насквозь этим воздухом, потому что стала частью Бункера. Бледная, просвечивающая насквозь поганка, живущая в вечной полутьме, вот кто она. Так она лежит еще какое-то время. Проходит полчаса, наверное. Вместо часов Макс отсчитывает удары сердца. Темнота, когда рядом есть Прескотт, мягкая и зыбкая, больше не кажется дружелюбной. Как это ни смешно, но когда он рядом, чертов Прескотт, которому она хотела бы выцарапать глаза, вырвать сердце и переломать все косточки в его теле одну за другой, Макс понимает, насколько она боится того подступающего завтра, когда его не будет. В какой-то момент все меняется, но Макс не успевает это заметить, поглощенная своими мыслями, поэтому она пропускает ту секунду, когда он просыпается и смотрит на нее, а его недобрый взгляд буравит насквозь, прошивая темноту. — Почему ты не спишь? — спрашивает он и зевает, отпуская наконец одеяло, трет глаза и снова смотрит в упор, не давая даже малейшей возможности ускользнуть, притвориться спящей или мертвой, в конце концов. И Макс сдается. Наверное, она больше не может держать это в себе, потому что мысли царапают ее куда больнее, чем она могла представить. — Мне страшно, — два слова выходят из ее рта вместе с дыханием, но тяжелый камень, залегший на сердце, чуть сдвигается, давая дышать. — Чего? — он не понимает, и, наверное, никогда не будет способным понять. Еще бы, его же не запирали в тесной комнатушке, погребенной под землей. Сколько мебели, вещей, техники сюда не тащи, это все равно будет только гробом, разве что более вместительным. На двоих. Тесным гробом, обшитым железом, выкрашенный белой краской изнутри, чтобы не было видно гвоздей, которыми забивают крышку. Больше всего Макс боится даже не Прескотта, не его злости, не его поступков — и даже сломанные руки не в счет, когда она лежит, облепленная затхлой темнотой. Она боится умереть. Смысла разговаривать с Прескоттом нет и никогда не было, потому что он всегда поступал по-своему, но сейчас она отваживается, облизывая пересохшие губы: — Не выключай больше свет. Пожалуйста. — Ладно, — снисходит до ее жалкого шепота и не менее жалкого пожалуйста Прескотт, высвобождая руку из-под ее плеча и поворачиваясь на другой бок, и теперь она смотрит на его идеально-ровную, напряженную спину. — Спи, я что-нибудь придумаю.

***

Когда Макс просыпается, его уже нет рядом. Вместо Прескотта остается только его запах, такой легкий, почти не уловимый в воздухе. И много яркого света. Все лампочки под потолком, заделанные сеткой, чтобы она не смогла достать до них, включены и жужжат с тройным усилием. Как будто сверху поселилось здоровенное гнездо пчел. Макс смотрит на них, и ей почему-то хочется расплакаться. От счастья, что ли. Кто бы мог подумать, что какие-то жалкие четыре лампочки станут так важны для нее. Но она не может позволить себе этого. В ее организме и так слишком мало воды.

***

Время восстанавливает свой привычный ход с появлением Прескотта, шумом, лязгами, шагами. Он открывает запертую дверь кладовой и выпускает Макс в туалет. Унизительная процедура теперь кажется ей почти привычной. Со сломанными руками не сделаешь ничего — не возьмешь ложку в руку, не вымоешься под душем, ни даже в туалет сходить нормально. Но у Прескотта специально для нее стоит японский белый унитаз, то еще чудовище, которое спасает ее от дополнительной порции позора и стыда. Макс скорее позволит этому молчаливому монстру с веселой музычкой, играющей на заднем фоне, подмыть ее, чем даст Прескотту дотронуться до себя. Но джинсы, равно как и нижнее белье она больше не носит. Юбки, ей остаются только свободные юбки до колена, которые не нужно натягивать на себя, яростно проклиная сломанные запястья. Я ненавижу тебя, ненавижу, ненавииииижу, дрожат ее губы, а собственные мысли заглушают и музыку, и шум льющейся воды. Макс знает, однажды она отомстит за все эти унижения.

***

Все двери внутри оставлены нараспашку, а значит, Макс может ходить, где хочет. Такое бывает нечасто, и она бродит из комнаты в комнату, из кухни в центральный зал, который когда-то был приспособлен под фотосъемку, а теперь всего лишь гостиная. Зачем Прескотту фотографировать ее теперь, когда она всегда под рукой? Внезапный стук заставляет ее замереть. Этот стук доносится из ее кладовки, поэтому Макс нехотя тащится туда. Будь ее воля, она бы не ступила на порог своей тесной комнатушки никогда, но ей интересно. Что вообще происходит. Прескотт стоит посреди кладовки, балансируя на самом верху складной лестницы, которую притащил сюда, пока она была в туалете. Он яростно колотит молотком, забивая гвозди, и ругается каждый раз, когда промахивается. Его изогнувшаяся фигура еле держится на последней ступеньке, и Макс понимает, вот он тот самый прекрасный шанс. Ей нужно просто столкнуть его, двинуть изо всех сил по шаткой лестнице и надеяться, что он кувыркнется вниз головой, сломает себе шею. А что будет потом, она и подумает потом. Три быстрых шага. Одно движение. Вот и все, что ей нужно. А потом она возьмет молоток, которым он забивает гвозди, и размозжит ему голову. Но потом она поднимает голову выше, глядя на результат его работы. Длинный ряд гвоздей отмечает путь гирлянды, подвешенной к потолку. Такой обычно украшают елки на рождество. Прескотт выругивается снова, дуя на ушибленные пальцы, а затем спускается вниз и включает гирлянду, щелкая по кнопке. Разноцветные огоньки бегут по потолку, цвета сменяют друг друга, из синего в красный, зеленый, желтый, а затем снова синий. Они такие яркие и красочные, что их непрерывное мельтешение пробивает серую унылость, расцвечивая комнату. В руке Прескотт еще держит старый молоток, и его железные ребра посверкивают, но Макс даже не смотрит на него. Она не может отвести взгляда от огоньков, потому что впервые за долгую бесконечность она видит проросшие сквозь бетон звезды.