The Vault

Макс больше не помнит запахов. Для нее они становятся словно тусклыми. Это как с запотевшим стеклом, размывающим краски за окном — слишком много серого. Она не помнит, как пахнут цветы, но запах волос Прескотта въелся в ее кожу навечно. Так должны пахнуть цветы, — решает она вечером, — теперь так будут пахнуть цветы. Нейтаном.

***

Прескотт возвращается из мира снаружи таким веселым. Она смотрит на его улыбку, такую яркую, что она кажется ненастоящей, приклеенной к вечно-угрюмому лицу. Прескотт нервно проходится пальцами по волосам, зачесывая их назад, раз за разом, и открывает дверь ее маленькой клетки настежь. — У меня для тебя подарок, — в его голосе слишком много счастья, и Макс морщится. Ей невыносимо смотреть на него такого сейчас, но она встает. Сутулится, словно потолок собрался рухнуть ей на плечи, но идет следом за ним в гостиную. На стеклянном столике перед диваном стоят цветы. Это целый куст красных цветов, в прозрачной вазе, и они слабо покачиваются под потоком сухого воздуха вентиляторов. Это настоящие цветы, и она видит их впервые за… сколько? За целую вечность. Красные маки, с огненными лепестками и угольной сердцевиной, от них еле уловимо тянет сыростью. — Это мне? — она не верит в то, что они реальны. Может, ей это просто кажется, может, она умирает от нехватки воздуха в запертом бункере, и мозг ее корчится и выдумывает это все, чтобы не сойти с ума. Зеленые листья для нее как хрустальные. Если она дотронется, они зазвенят. — Да. Тебе, наверное, не хватает этого всего, — Прескотт снова нервно проводит по волосам и улыбается, мнется и переминается с ноги на ногу. Ему как-то не по себе, это она видит, она же не слепая. — И пространства. А хочешь, будешь жить тут? — предлагает он. Тут? Весь бункер теперь станет ее? И стены перестанут жать и давить, сминая воздух в ее горле, и она сможет ходить, где хочет, когда хочет? О, как же она этого хочет. Макс оглядывает гостиную — сколько же здесь шагов… Сколько же времени она сможет провести, разглядывая картины и фотографии, и ей будет позволено заглядывать на кухню, когда заблагорассудится, и сидеть на высоком барном стуле, представляя, будто она где-то далеко-далеко. Может, в гостях, может, у себя дома. А в гостиной будет смотреть телевизор, укладывая ноги на стеклянный столик, как это делает Прескотт, и смотреть на цветок. На огненные маки, распустившиеся в зимнее время года. Он делает это для нее. — У тебя будет много цветов, и я буду поливать их для тебя, — кивает Прескотт на маки. — Каждый день. И мы высадим ими весь бункер, сделаем в соседней комнате оранжерею. Там, где она жила, теперь будут цветы. Много цветов. Крохотная камера в несколько шагов превратится в лес. В бесконечный лес. И Макс стоит, не зная, что сказать. Ей хочется заплакать. — Спасибо, — шепчет она порывисто. Она неловкая, и замотанные руки мешают ей, но она подходит к нему и целует в губы.

***

У них сегодня настоящий пир, и весь пол гостиной уставлен коробками с пиццей, китайской острой едой, различными сладостями, фруктами, и в воздухе стоит гул от музыки. Прескотт кормит ее длинными макаронами, пытаясь захватить их палочками, но они скользкие и падают ему на колени. — Фуууу, — смеется Макс, и он смеется вместе с ней. С этими макаронами придется распрощаться, вот уж точно. Он неловкий еще и потому что пьяный, как и она. Они оба пьяны, и скоро весь пол заляпан пятнами, но Макс все равно. Шампанское ударило ей в голову, а в животе словно поселились бабочки. Она ложится на спину, уставившись в потолок, и подпевает в такт музыке. Сначала тихо, а затем все громче и громче, пока не чувствует, как саднит горло. То самое горло, отвыкшее даже от односложных фраз, теперь горит огнем, когда она старается перекричать певицу. Теперь она может петь, сколько ей угодно. — А почему сегодня? — внезапно приходит ей в пьяную голову вопрос, и она задает его Прескотту, развалившемуся рядом с сигаретой в зубах. — Ммм? — тот поворачивает голову, и Макс снова видит его счастливый взгляд. — Ну, просто теперь все будет хорошо. Просто заебись, — он снова улыбается, — они перестали искать тебя. — Что? — все внутри переворачивается, и Макс садится, не обращая внимание на головокружение. Как будто ей по голове мешком ударили, вот на что это похоже. — Как? — Ну, — он разводит руками, — мы с Вики немного поколдовали и сделали так, что твои следы теперь теряются в Лос-Анжелесе. Карточка и телефон уже там, пришлось найти знакомых, чтобы доставить их туда. Так что теперь больше никаких крошечных комнат и отбоев после девяти. Никаких замков и мы даже можем выбраться посмотреть на звезды. — Звезды? — его глаза блестят, а она даже не помнит, как они выглядят — эти звезды. Большие обжигающе-холодные острые осколки в небе, или картинки в книгах. — Настоящие звезды? — Да, только завтра. Сегодня идет дождь. Отвратительная зимняя погода, — Прескотт устало трет глаза и притягивает ее к себе. — Но даю слово — завтра мы на них посмотрим.

***

Он отрубается тут же, перебравшись на диван, и спит. Во сне Прескотт выглядит другим. Не таким холодным. Беззащитным и почти настоящим. Таким, каким он мог бы быть. А Макс встает и наклоняется над цветами. Она специально закрывает глаза и вдыхает в себя их запах, пока все легкие не заполняются так, что она сейчас лопнет. Но все не так. Они не пахнут цветами. Макс теряется и выдыхает, кашляя и задыхаясь, снова вдыхает, но не понимает, что же не так. Это какие-то неправильные цветы. Они не пахнут Прескоттом. Это другой запах, не тот, который она себе так представляла, он горький и затхлый, он дерет горло и оседает внутри какой-то странной гнилостью. Почему все не так? Она отшатывается и падает назад, натыкаясь спиной на Прескотта, задевает его телефон, и экран загорается от прикосновения, высвечивая дату. 22 августа 2014. «Два пропущенных звонка» Осенний дождь давно прошел, и где-то там наверху уже лето. Она здесь почти год. Ее выворачивает наизнанку, и она вытирает рот, чувствуя соль на языке. Это ее слезы. И она ими давится, хотя не может понять этого.

***

— Хватит, — шепчет она, глядя на свои замотанные в грязные тряпки руки, и мотает головой. — Хватит, хватит, хватит, хватит… Прескотт все еще спит, пьяный и тихий, и поэтому у нее есть время. Она идет на кухню и находит самый большой и острый нож, зажимает между коленями и срезает с рук тряпки. Она пилит грязную и заблеванную ткань, режет себе кожу, и красный смешивается с серым, превращая ее запястья в месиво. Сломанные руки такие тонкие и белые, что похожи на веточки, они висят мертвыми плетями, хотя от острой боли она чуть не кричит. — Ну же, ну… — Макс смотрит на них, но они такие бесполезные. Изуродованные и перебитые. — Пожалуйста, — она и сама не знает, чего хочет. Наверное, чтобы это все закончилось. И тогда время замирает.

***

Когда Макс заканчивает, то еле держится на ногах от усталости. Пальцы сводит судорогой, и она разминает их, невольно наслаждаясь даже этой болью, потому что она наконец может чувствовать. Эта маленькая комнатка, с навешенным на дверь здоровенным замком, кажется еще меньше, когда она смотрит на нее сейчас. Все стены от пола и до потолка исписаны ее мелким и неаккуратным почерком. Кое-где буквы начинают плыть, будто руку ее обладательницы сводило от усталости, кое-где цвет маркера меняется. Но слова остаются те же. Одна и та же фраза. Макс дописывает последнюю букву и ставит точку, а затем поднимается с колен. Сколько она провела тут? Какое сегодня число? Может, уже снова октябрь, только 14-го года. Скоро она узнает. Макс отбрасывает в сторону ненужный маркер и идет в гостиную, чтобы в последний раз посмотреть на спящего Прескотта. Интересно, узнает ли он, что провел последний месяц во сне? Наверное, нет. Он все еще кажется ей таким беззащитным и почти настоящим, и она накрывает его пледом и целует в лоб. А затем уходит, открыв дверь бункера магнитной картой, спрятанной за косяком. Оставляя на столе букет срезанных красных маков, которые цвели последний месяц снова и заново, живя вне времени. И маленькую комнатку, стены которой исписаны до последнего сантиметра одной единственной фразой — Я прощаю тебя.