The Vault

Когда у тебя в запасе бесконечность, всегда найдется время подумать о чем-то. Иногда Макс думает, ищут ли ее? Хоть кто-нибудь помнит, как она выглядит? Или звук ее голоса? Или ее бестолковые шутливые послания на дверных табличках — их уже стерли? Ее фломастерные рожицы, улыбающиеся и счастливые, маленькие человечки, не знающие печали. Что теперь вместо них? Пришпиленный кнопкой портрет, напечатанный на дешевенькой бумаге, в траурной рамке и с подписью — разыскивается пропавшая девушка, о месте нахождения… Что вообще осталось от Макс Колфилд? Коробка с личными вещами, затерявшаяся где-нибудь на пути в Сиэтл, оставленная нерадивым почтальоном на дальней полке на каком-нибудь убогом складе, покрывающаяся пылью и рассыпающаяся от древности? А там внутри пара книжек, стопка дисков с музыкой, которую больше никто не захочет слушать, потому что это были ее любимые песни, ненужный фотоаппарат с полупустой кассетой. И всего этого больше не существует. Она не может не смотреть на свои руки. Даже, если они и заживут, во что с каждым разом верится все меньше, потому что кости не могут срастись идеально, если их ломают постоянно, сможет ли она взяться за полароид? И что ей теперь снимать — чертов бункер, превратившийся в тюрьму? Прескотта, чье лицо теперь снится ей каждую ночь в кошмарах, и даже наяву он постоянно рядом? Ей даже не нужно напрягаться, чтобы восстановить в памяти каждую черточку его внешности. Все от маленькой родинки на шее и до тонкого залома возле губы, который появляется, когда он недоволен чем-то. Надо же, она уже не помнит, как выглядит сама, а вот Прескотта вспоминает моментально. Наверное, думает она, он просто каким-то образом умудрился заползти ей под кожу и поселиться там, непрошеным гостем, которого больше нельзя выгнать. Когда она закрывает уши, все равно слышит его голос, эти отвратительные тягучие нотки, когда он растягивает слова, щедро пересыпанные матами, но не может вспомнить свой. Или голос мамы, или Хлои. Вместо этого дыра, стертое пространство, постепенно заполняемое Прескоттом. Вот чего он добивался, в конце концов. Он хотел стать для нее всем. Буквально.

***

Когда он возвращается вечером, как обычно открывает ее дверь, замотанную цепями, и выпускает наружу — размять ноги и дойти до туалета, Макс жадно втягивает носом. От Прескотта пахнет землей и дождем. Как будто он катался по этой самой земле. Этот запах, такой чудный, такой нереальный, кажется совершенно чуждым затхлому пространству бункера. От Прескотта пахнет жизнью. От Макс — только сотню раз перегнанным, насквозь мертвым воздухом из фильтровентиляции. — Ну и чего ты стоишь? — он с обычным недоверием смотрит на нее, застывшую рядом, и Макс чувствует себя оленем на дороге, застигнутым на месте, неспособным даже пошевелиться, не то что сбежать. — Можно я… — она ненавидит его, ненавидит его лицо и промокшие волосы, на концах которых застыли капельки воды, потемневший на плечах красный бомбер, но она не хочет признавать, что сейчас она готова сделать что угодно. — Я просто… — Макс облизывает губы, пересохшие от жажды, потому что за весь день сделала лишь пару глотков, не больше, — постою так немного. Она кривится, стараясь казаться непроницаемой и безразличной, но больше всего ей хочется уткнуться ему в шею, в куртку, безумно пропахшую землей и листьями, воздухом и пространством. Макс делает шаг к нему, закрывает глаза и вдыхает снова, и ей кажется, будто бункер рушится, распадается на кусочки, облезает старой краской, открывая бесконечное море, от горизонта и до горизонта, лес, и набухшую влагой землю, темную и рыхлую, и ростки, пробившиеся наружу. Она различает даже запах еловой коры, и ей хочется улыбаться. Впервые за долгое время она счастлива, так сильно, как только может быть счастлив тот, кто больше не живет. Ее шатает, ноющее тело и замлевшие лодыжки не выдерживают и начинают оседать, Макс только успевает взмахнуть замотанными руками, как Прескотт подхватывает ее и опускает на пол, слишком близко. Но ей не хочется отпрянуть, наоборот, она прижимается сильнее, не в силах побороть ноющую пустоту внутри. Макс все же утыкается носом в ворот его куртки, под щекой она чувствует холод от мокрой ткани. Это дождь, это дождь, самый настоящий дождь. Вот тогда ее пробивает. Она начинает плакать, сначала беззвучно, открыв рот и скривившись. Она прижимается к его плечу и молча стонет, а голова ее кружится от запаха земли, смешавшейся с чуть смолистым тоном его сигарет. Прескотт ничего не говорит, просто позволяет ей выплакаться, он неловко обнимает ее за плечи, к счастью даже не пытаясь погладить ее по спине. Ей не нужна его жалость, потому что она его ненавидит. Но она просто хочет его, как могут хотеть какую-то несбыточную мечту. Она хочет наверх. Она просто хочет туда.

***

Время вечернего душа, и Прескотт стягивает с нее майку через голову, выпутывает бретельки, замотавшиеся в культях, закрывших ее сломанные запястья. Он проводит пальцем по щеке Макс, словно пытается стереть веснушки, а затем целует в шею. Макс как обычно больше всего хочет провалиться сквозь бетон или исчезнуть, но не может отвернуться и уйти в себя. Все не так. От Прескотта пахнет дождем и землей. И этот запах путает мысли, не дает отрешиться. Наоборот, он заползает в ноздри и рот, и из-за этого Макс чувствует прикосновения Прескотта даже сильнее, чем обычно. Каждый его поцелуй, каждый укус насквозь пропах лесом, который кажется совсем близко. — Пожалуйста, пожалуйста… — Макс сама не знает, что творит. Зачем она шепчет это ему на ухо, сбивчиво и быстро. Не знает, хочет ли она, чтобы он прекратил эту пытку и ушел, или наоборот. Секс в душе из пытки превращается во что-то странное. Яркое, пугающее своей реалистичностью. От запаха земли не сбежать, и даже когда Прескотт снимает с себя одежду, от него все равно тянет лесом, и Макс закрывает глаза, представляя себя там. Он прижимает ее к холодному кафелю, но спиной Макс чувствует шершавую кору, царапающую кожу, волглую и изодранную в ошметки. Он толкается внутри нее, но Макс кажется, будто ее просто накрывает волной прибоя. — Пожалуйста… — Макс чувствует, как ее начинает уносить, ноги подгибаются и бьются о колени Прескотта, хотя он все равно поддерживает ее, слишком бережно для того, кто хотел просто изнасиловать ее. Он кончает сразу после нее с тихим стоном, и запах земли становится невозможно-сильным. Где-то в своем выдуманном мирке, возникшем на тонкой грани между реальностью и безумием, Макс смотрит на свое тело, насквозь изрешеченное зелеными ростками. Прескотт — это все, что у нее есть. Он ее дождь и земля. И бескрайнее море по за пределами клетки.