По горячей ненависти

      С явным желанием смотрю на дверь, ведущую в комнату, и все-таки жду, когда этот придурок начнет. Словно прочитав мои мысли, он тут же говорит:       — Честно сказать, нет и не было у меня к тебе никакой любви, но здесь важно понять меня правильно. Даже то, что я только что сказал… м-м-м, не совсем так.       — Что еще за чушь? — шиплю я, теряя терпение. — Говори прямо, а не своими глупыми загадками, Драгнил.       — Снова этот тон. Прямо как у старшей сестры. Что странно — стоит мне на тебя взглянуть, ты буквально трясешься от страха передо мной, но твой рот…       — Я ухожу, — говорю я и начинаю вставать. Не хочу больше слышать ни слова из его уст. Каждая фраза только режет меня изнутри. Воспоминания снова нападают, и приходит боль.       — Игнил не мой биологический отец, — громко говорит Нацу, заставляя меня замереть на месте.       — Знаю, вы даже ни капли не похожи. И что? — Уже и не помню, где и как услышала эту историю, но насколько мне известно, тетя Эбби была уже беременной, когда познакомилась с дядей Игнилом. Он достойно заменил Нацу его настоящего отца. Оба друг друга любили, это было видно.       — Я тоже с самого детства был в курсе, но никогда не придавал значение тому, что мы неродные, а после его смерти я впервые задумался над тем, кто же он — мой настоящий папаша, — он снова говорит тихо и устало, поэтому я буквально падаю обратно, чтобы его слышать. Тело ломает, я даже не могу согнуть колени, чтобы нормально сесть. — За несколько дней до исчезновения папа… Игнил… Он подарил мне подарок. Думаю, ты догадываешься.       — Змей, — зачем-то отвечаю и со вздохом поднимаю взгляд к небу. Между черными облаками виднеется грязновато-серое вечернее небо. На улице холодно, пахнет дождем.       — Он сказал, чтобы я берег его как зеницу ока, — слышу, как Нацу издал смешок. Мне вдруг становится стыдно, ведь я прекрасно помню, как сильно Драгнил не хотел давать мне с ним поиграть. Вдруг я вспоминаю кое-что еще. Змей вылетел из моих рук не случайно. Я сделала это назло Нацу. — Как ни странно, но в этот же день мой подарок улетел, благодаря кое-кому, — продолжает он. — Я решил оставить это в тайне от папы, надеялся, что смогу найти змея. Все это время отец о нем даже не спрашивал, но вдруг напомнил в тот самый день, когда я видел его в последний раз. Он сказал: «На случай, если со мной что-то произойдет, в воздушном змее я оставил послание. Достань и передай его дяде Джудо. Он знает, что нужно сделать», — потом он пробормотал что-вроде: «Надеюсь, что я ошибался насчет него».       — И что это значило?       — Я был совсем мелким, чтобы искать смыслы в каждом слове, но эту фразу почему-то запомнил. Я, вообще, запомнил все, что происходило до того, как узнал, что папа умер. Наверное, это что-то психологическое. Да и черт с ним.       Все еще не понимаю, к чему Нацу ведет, где связь между ненавистью ко мне и моему отцу. Возможно, мой детский эгоизм помешал спасти дядю Игнила. От этой мысли по коже бегут мурашки. Даже если я не знала всю важность дурацкой игрушки, это не снимает моей вины. Впервые я думаю, что заслужила эти страдания. Я отплачивала за боль троих людей: за боль папы, который потерял лучшего друга, и боль Нацу и тети Эбигейл, которые лишились любящего отца и мужа. Моя голова медленно опускается вниз, подбородок упирается в ключицу. Я сильно сжимаю веки, и с ресниц капает вода прямо на футболку.       — Помнишь, нам обо всем сообщили утром? Накануне вечером я решил рассказать Джудо о нашем последнем разговоре с отцом, — уже более громким голосом говорит Нацу, словно хочет, чтобы именно эту часть я хорошо расслышала. — Я уже был у его кабинета и собирался зайти, но услышал, что он разговаривает с кем-то по телефону. Я не собирался подслушивать, но Джудо вдруг произнес имя папы. Дверь была приоткрыта, и я мог видеть, как твой отец ходил по комнате и улыбался. Он разговаривал с ним, Люси. Я тогда чуть в штаны от радости не навалил. Думал, папа скоро вернется, мама перестанет плакать, а я — думать о блядском змее, — со злостью почти рычит Нацу. — В конце их разговора Джудо сказал в трубку: «Я бы хотел… Правда, хотел, но не буду просить у тебя прощения. Оно тебе там не понадобится. Прощай, Игги. Если рай и ад существуют, вряд ли мы сможем встретиться на том свете». Мне было всего почти десять, но я все сразу понял.       — Какой же бред! — я тут же поднимаюсь на ноги и крепко сжимаю край ограды между нашими балконами. Нацу медленно поднимается и, не глядя в мои широко распахнутые глаза, кладет руки поверх моих. — Думаешь, я в это поверю?!       — Да плевать мне, поверишь ты или нет, но выслушай до конца! — рычит Драгнил, вдавливая мои ладони в тонкое железо. — Ты знаешь, каким может быть твой любимый папа, только не хочешь понимать.       — Отпусти!.. — я начинаю плакать от боли и вырываться, но парень только сильнее давит мне на руки.       — Он даже не пришел на его похороны.       — Папе было тяжело! — кричу я и рыдаю еще сильнее. Он почти ломает мои ладони.       — А мне не было тяжело? Моей маме не было тяжело?! Скажи мне, Люси, что он делал? Не знаешь? А я знаю. Джудо справлялся с его деньгами, будто своих ему было мало. Он убил его ради денег! — во все горло кричит Нацу и падает на пол, хватаясь за голову.       Мои руки ноют от его истязаний, но все мое внимание приковано к Драгнилу. Хоть я и не вижу его лица, но его плечи трясутся. Он плачет. Он по-настоящему плачет, и меня это пугает.       По неизвестной причине я остаюсь с ним, чувствуя, как горят ладони, и жду, когда он успокоится. На улице резко поднимается сильный ветер, и листья на деревьях шумно шуршат. Я думаю над словами Нацу и к своему огорчению понимаю: папа и правда на такое способен. Как бы я его не любила, я всегда знала жестокую сторону Джудо Хартфилия, которая проявляется не только по отношению к его конкурентам по бизнесу, но и к собственной семье.       То, что так никогда и не узнали ни Нацу, ни мой отец, я додумываю сама. В своем послании дядя Игнил просил друга опомниться, не совершать непоправимых ошибок, ведь это так похоже на дядюшку. Несмотря на то, что они были лучшими друзьями еще со школы, папа часто срывался на него из-за работы. Ссоры иногда доходили до драки. В те моменты я сильно боялась отца, и теперь не знаю, что чувствую к нему сейчас — все же уважаю или продолжаю бояться?       Когда Нацу успокаивается, я снова сижу на холодном полу балкона. На его стороне уже давно тихо, но он еще здесь, поэтому я решаюсь задать вопрос:       — Почему ты не рассказал все полиции?       Следует тишина, но примерно через минуту я слышу тихий смешок.       — А-а-а, это уже начало другой истории, — отвечает он немного хрипло, и его голос кажется зловеще веселым. — И ее расскажу, но… ты не спрашиваешь, почему я делаю больно именно тебе.       — Ты мстишь моему отцу через меня. Не так уж трудно догадаться.       — И что толку? Он все равно ничего не знал. До сегодняшнего дня. Думаю, слухи уже дошли до Джудо.       После напоминания о том видео все внутри меня сжалось. Позор на всю семью — что со мной сделает отец? Я мыслю уже напрямую, ведь все это время я беспокоилась, скорее всего, именно об этом.       — Тогда что?       — Нет, ты права. Изначально я так и хотел: обижать тебя и тем самым пытаться убить двух зайцев. Однако… получалось ухватить лишь одного. Ты все терпела, а добрый папочка спокойно работал.       — Так почему ты не обратился в полицию? — напоминаю свой вопрос и обнимаю себя руками из-за холода.       — Эй, я даже отсюда слышу, как ты стучишь зубами. Давай продолжим в тепле?       Я опускаю взгляд на свои ладони, на которых все еще виднеются фиолетовые глубокие полосы от перегородки.       — Нам нельзя находиться в одной комнате.       Нацу смеется, но невесело. Даже через громкий шелест деревьев я слышу его настроение. Внутри меня борются два противоположных чувства: отвращение и спокойствие.       — Это правда, но ты и так плохо выглядишь.       — Потерплю и без твоей заботы.       — Ну, как хочешь. Я тогда продолжу?       — Да.       — Пожалуй, все-таки сперва отвечу тебе. Я попался на подслушивании, и Джудо пригрозил мне: если я кому-то что-то расскажу, внезапно пропадет не только мой отец, но и мать. Вот же чертов ублюдок не правда ли? Хотя сейчас я подозреваю, что вряд ли полиция бы меня выслушала. Что там сказали? Несчастный случай? — Нацу громко усмехнулся. Его истеричная веселость делает мне только хуже. Невидящим взглядом я смотрю в опускающуюся темноту и нервно кусаю кончик языка. Даже дыхание само по себе сбивается, и вдыхать воздух слишком тяжело. — Папу хоронили в закрытом гробу. Слова полиции были так размыты… Короче, я так и не понял, от чего он умер.       — Думаешь, папа заплатил им?       — Дело сразу закрыли, никто не стал разбираться. Разве не странно?       Что же ты натворил, папа?       С этим вопросом я проваливаюсь все глубже и глубже в черную дыру своего мира. У меня нет причин, но я верю Нацу, хоть и не хочу всем своим сердцем принимать его слова за правду. Я верю ему, потому что знаю своего отца. Наверное, даже лучше, чем моя мать. Мама всегда видит в людях только прекрасное.       — Ты же заметила, что через какое-то время моя тактика нападения изменилась? — напоминает Драгнил о днях, с которых началась настоящая пытка. — Дело было даже не в гормонах. Тогда я просто еще сильнее горел от ненависти, — Нацу ненадолго приостанавливает свой рассказ, и я слышу, как он перебирается ко мне на балкон.       — Что ты делаешь?! — уже который раз я подскакиваю с места, удивляясь, откуда в моем теле еще столько сил.       Спрыгнув на мою территорию, он медленно садится и прижимает палец к губам.       — Тс-с, не надо криков. Мы уже достаточно пошумели.       — Убирайся на свою половину, — совсем не грозным, но умоляющим голосом прошу я, чувствуя, как еще больше трясусь от страха. Он это видит, когда оглядывает меня с головы до ног, и устало вздыхает.       — Мне стыдно за тебя. Ты стала такой трусихой.       — Да? Пусть моя жизнь теперь и никчемна, но я все еще не хочу ее потерять.       Драгнил поднимает перед собой руки и делает обеспокоенное лицо.       — Не собираюсь я тебя убивать, идиотка. Я — кто угодно, но не убийца, поняла? — говорит он с обидой и даже как-то злобно.       Я прижимаюсь к стене дома, словно пытаюсь вдавить тело в твердый кирпич. Он даже немного нагрелся под моей спиной.       — Не строй из себя оскорбленного. Тебе раз плюнуть, чтобы довести меня до самоубийства.       Брови Нацу сдвинулись к переносице, а глаза округлились. Он выглядит комично, но мне так-то не до смеха.       — Ты, правда, так думаешь? Правда?       Задумывалась ли я хоть на секунду о том, чтобы умереть? Да.       Знаю, думать о собственной смерти — чистое проявление слабости, но не всегда же быть сильной и несокрушимой. Слабость и делает человека человеком, а она может быть в чем и к чему угодно.       — Мне жаль, но я все равно не вернусь на свою сторону. Я хочу видеть тебя, когда расскажу историю до конца.       — Зачем? — глядя на Драгнила, я почему-то все больше чувствую спокойствие. Он выглядит таким измотанным, что вряд ли способен что-то сделать, но мои руки все еще побаливают.       — Просто хочу. Сегодня — наша последняя встреча. Я обещал, что это произойдет раньше, знаю, но… Я просто буду сидеть здесь, говорить и ничего больше. Клянусь, — убедительно говорит он и смотрит мне прямо в глаза. Не похоже, что он что-то задумал.       Немного подумав, я несколько раз ударяю себя по голове, мысленно ругая за доверчивость, и усаживаюсь напротив него, но как можно дальше.       — Ладно… Ладно! Продолжай, и без лишней болтовни, — сокрушенно выдаю я, на что Нацу немного улыбается и, прежде чем начать, поджимает губы, а глаза смотрят в правый угол.       — В пятнадцать лет я кое-что узнал. Пока мама не полюбила отца, она работала горничной в доме одного успешного предпринимателя. Хоть он и был женат, они тайно встречались, а когда узнал, что его жена беременна, он ее бросил. Предложил уйти и выплатил хорошую сумму в память об их отношениях. Мама тогда не знала, что тоже забеременела. Думаю, если бы не Игнил, я бы не появился на свет, — теперь Нацу пристально смотрит мне в глаза, словно ради шутки пытается прочесть в них мое «лучше бы так и было». — Мама слишком плохо жила, чтобы обеспечить жизнь нам двоим, даже с теми деньгами, которые ей выдал мой настоящий отец. Перед свадьбой Игнил решил познакомить свою невесту с лучшим другом. Мама тогда была на последнем месяце, поэтому они спешили — хотели пожениться до моего рождения. Каково же было удивление Джудо, когда друг привел в дом женщину, с которой он изменял своей жене, да еще и что вот-вот родит его ребенка.       Мое сердце пропускает мощный удар, горло сжимает и режет внезапная сухость. Не могу ничего сказать, без успеха пытаюсь проглотить слюну. Драгнил медленно закрывает глаза и кивает, будто я его о чем-то спрашиваю, затем громко выдыхает через нос, расслабляя плечи.       В носу начинает неприятно щипать, но на этот раз слезы уже исчерпали себя. В организме словно кончилась вся вода, и я чувствую себя иссыхающей и совершенно пустой.       — Мне об этом рассказала мама, когда Лейла заговорила с ней о планах на нас. Я имею в виду нашу с тобой свадьбу, — Нацу фальшиво улыбается, а глаза смотрят куда-то мимо меня. Он облизывает уголок губ и говорит: — Я чувствовал себя так же, как и ты сейчас. Опустошенность.       — Но… тетя Эбби сама все время твердила о свадьбе, — шепотом говорю я, жмуря глаза, и все еще пытаюсь смочить горло.       — Она очень дорожит Лейлой, поэтому делала вид, что была не против породниться, но чтобы этого и правда не случилось, рассказала мне правду. Джудо, кстати, тоже все знал с самого начала, и позже я решил этим воспользоваться для своей мести. — Мое сердце теперь стучит в ушах, перебивая голос парня. Голова разрывается от количества потрясений, которые обрушились на меня за один день. Я ощущаю себя в другом мире, в параллельной вселенной, где я — это другой человек, с которым происходит то, что не случилось бы с настоящей я. Все это кажется нереальным — сценарием к мексиканскому сериалу с перебором страстей. — Я хотел влюбить тебя в себя, чтобы Джудо сознался в своей измене перед Лейлой. Я знаю, она бы простила мою маму, но только не предательство Джудо. Если бы все шло по моему плану, этот старикан остался бы совсем один. Вот только ты… Людей сложно подстраивать под себя, тем более Люси Хартфилию, правда? Ты никак не поддавалась, хотя я чувствовал, что иногда в тебе что-то… екает, ха-ха, — смеется он, произнося забавное слово, но быстро меняется в лице. — За все время я ни разу не смог посмотреть на тебя, как на сестру. — На этом добавлении у меня все плывет перед глазами. Я пребываю в прострации, но все еще слышу и понимаю Драгнила. — Ты красивая, сексуальная и до глупости смелая. Или гордая, тут не знаю. Я хотел тебя. И чем больше ты сопротивлялась, тем сильнее было мое желание. Через время я понял, что пора сворачивать игру, но не собирался уходить без своего куска пирога, поэтому поставил тебе условие.       — Но зачем ты тогда наговорил мне все это на выпускном?       — Как я и сказал, чтобы тебе было легче его выполнить. И еще… я впервые говорил о своих чувствах. Говорил, как думал, но ты этого не приняла и сказала, что ненавидишь.       Я откидываю голову назад и снова смотрю на небо. Шок потихоньку проходит, и мысли собираются в кучу. Может быть, холод держит меня в трезвом уме, а может, я уже просто ничему не верила.       — Я, правда, терпеть тебя не могу. Все, что ты делал, уничтожало меня. Ты — словно мой яд, — хочу добавить красивое «будто горчинка в сладком вине», но молчу, оставив фразу лишь своей памяти. — Я была унижена и оскорблена, но, признаться, иногда и мне это нравилось. Однако, ты же заразил, ты же и вылечил. Прошлая ночь была ужасна, — я усмехаюсь сама себе и обращаю взгляд на Драгнила. Он сидит в такой же позе и внимательно меня слушает, но я больше ничего не собираюсь говорить.       Он рос в ненависти, о которой не мог никому рассказать. Она так сильно его поглотила, заворожила собой, что Нацу жил только ею. От любви до ненависти — один шаг, а от ненависти до любви — целое путешествие вокруг света, и Драгнил не преодолел ни метра. Он любил лишь свою ненависть, которую как раз иногда и путал с любовью ко мне. Вот, что значили его слова:       «Нет и не было у меня к тебе никакой любви».       Сейчас Нацу это понимает.       — Прошлая ночь была ужасна, — повторяет он, но я вижу, что Нацу врет, хоть и сам об этом не подозревает. Треклятая ненависть внутри него ликует. Он погнался за двумя зайцами и, вопреки поговорке, поймал обоих.       Нацу из тех людей, кто возвращает долги в десятикратном размере. В этом ему нет равных, потому что, даже если Драгнил не хочет, они возвращаются сами. Может быть, в будущем это качество еще сыграет ему на руку. А может, обернется против него же самого, ведь стоит помнить, что ненависть — это бомба, которая разрушает прежде всего того, кто ее бросает.       Эпилог       Боже, волнуюсь, как школьница перед первым свиданием. Мы встречаемся уже год, но перед каждым его приглашением, я прилипаю к зеркалу, будто несколько часов, проведенные перед ним, как-то избавят меня от лишних килограммов. Все потому, что я так боюсь его потерять. Он — моя единственная надежда. Мой спасательный круг. Мой принц на белом коне.       — Мама, смотли, что я налисувала! — Из кухни выбегает дочка, неся в руках лист из альбома для рисования. Ее завитые светлые хвостики забавно подпрыгивают, как на пружинках. — Смотли!       — Милая, правильно говорить «нарисовала». Ну-ка, посмотрим, — я наклоняюсь, чтобы взять рисунок и рассмотреть, пока Эмили пытается запомнить правильное произношение.       — Это цветок, — показывается из проема Кана и шепчет подсказку. Только сейчас я понимаю, что разноцветные полоски, торчащие из зеленой жирной линии, это лепестки.       — Очень оригинально, Эмили, — я возвращаю дочери рисунок и тянусь за приготовленным шоколадным батончиком. — А это премия художнику.       Улыбаясь и показывая свои маленькие зубки, она протягивает руки вверх, чтобы получить награду.       — Спасибо, — говорит Эмили и убегает обратно на кухню.       — Ты готова? — спрашивает Кана, глядя на меня.       — Если спрашиваешь, значит, вряд ли.       Подруга садится на край кровати и вздыхает с улыбкой.       — Я не о твоем внешнем виде. Люси всегда прекрасна, ты же знаешь.       Я только усмехаюсь и разворачиваюсь к ней лицом. Я так благодарна Альбероне за ее поддержку. Если бы не она, что бы со мной было. Что было бы с нами.       — Я волнуюсь. Он так внезапно меня позвал. Не знаю… вдруг это все?       — Перестань, — Кана подрывается с места и обнимает меня. — Когда ты стала такой неуверенной, а? Думаю, скоро он сделает тебе предложение.       — Предложение? — я удивленно смотрю на Кану и встречаюсь с ее уверенным взглядом.       А вот я на это не надеюсь, учитывая, какое ко мне отношение у родителей Стинга. Никогда не любила слишком религиозных людей, поэтому боялась встречи с ними как огня. Как оказалось — не зря. Узнав, что у меня есть ребенок, рожденный вне брака, при мне же высказали свое мнение сыну. Повезло же напороться именно на такую семью. Сразу видно, что прошлое не позволит жить налегке.       К ресторану я подъезжаю на такси, так как высокие каблуки позволяют пройти лишь сто метров. Самое то от машины до столика и обратно по тому же пути. Стинг — богатый человек, поэтому место, которое он выбрал для встречи, как всегда роскошное, о чем говорит грандиозный фасад здания.       На входе с любезной улыбкой у меня спрашивают имя и, найдя его в списке гостей, тут же провожают в зал.       — Вас уже ожидают за столиком на втором этаже, — говорит молодая девушка с приятной внешностью и густыми каштановыми волосами в идеальной укладке. Я-то на свои потратила два часа, и все равно не вышло то, чего хотелось.       Я так же любезно ее благодарю и поднимаюсь по винтовой лестнице. От волнения перед встречей или от того, что могу упасть в своих туфлях, голова немного начинает кружиться, но я чувствую себя легче, когда стою на красном ковре и вижу пустой зал. Только столик у большого окна с видом на потрясающий сад с фонтаном занят светловолосым мужчиной. Рядом с ним стоит большая корзина с моими любимыми цветами. Завидев меня, он встает с места и подходит, приветствует скромным поцелуем в щеку, ведет к столику и помогает сесть. Мне нравятся его скромные манеры, это напоминает мне о жизни, которая у меня когда-то была. Сейчас со мной никто так не обращается — с уважением и благоговением.       — Надеюсь, ты голодна, — слышу его приятный голос, и на душе теплеет. Стинг протягивает меню и подзывает официанта.       К нам подходит мужчина, и Стинг сразу же называет блюда, даже не глядя в меню.       — Я вызову вас позже, когда моя дама определится с выбором.       — Ох, не стоит, я уже выбрала. Филе дикого сибаса с артишоками «алла романа», трюфелем и соусом из Просекко.       — Да, мадам.       Когда официант уходит, Стинг пристально на меня смотрит с легкой улыбкой на губах. Я смущаюсь, но не прячу свой взгляд. Он выглядит расслабленным и вроде в хорошем настроении, это успокаивает. Подумываю ему приоткрыть некоторые тайны из моей жизни. Надоедает перед каждой встречей чувствовать себя как на иголках.       — В чем дело? Почему ты так на меня смотришь?       Он усмехается и тянется за бокалом с водой.       — Я всегда удивлялся тебе. Ты как будто всю жизнь прожила в замке. Люси, ты никогда не рассказывала, кем были твои родители. Прошу, расскажи о них. Мне интересно знать, кто сотворил такое чудо, — на губах Стинга появляется нежная улыбка, но его просьба ставит меня в неловкое положение.       Нет, сегодня я еще не готова.       Я не знаю, что ответить, но и не хочу лгать, поэтому опускаю огромное количество деталей и говорю:       — Мой отец был бизнесменом, но несколько лет назад разорился.       — Что случилось? — мужчина хмурит брови и, заинтересовавшись, подается чуть вперед.       — Я… я не в курсе. Ничего в этом не понимаю, — издаю глупый смешок и поджимаю губы. — Ну, знаешь, в бизнесе всегда идешь на риск. Вот папа однажды просчитался и потерял все, что имел.       Стинг в задумчивости откидывается обратно и кивает.       — Да, здесь надо быть предельно внимательным. Мне жаль, Люси. Их смерть еще больше ранила тебя.       Я опускаю голову вниз, чтобы Стинг не увидел лжи в моих глазах. Я чувствую себя так паршиво, когда мне приходится лгать о своих родителях. Было бы правильно рассказать ему всю правду, но я не могу. Что, если он не поймет?       — Хартфилий… — задумчиво произносит Стинг, снова нахмурившись. — Я как будто где-то слышал эту фамилию. В какой сфере твоя семья вела бизнес?       — Э-э-э, финансы, — называю я, чтобы сфера была подальше и от папы, и от Стинга.       — Твой отец был неглупым человеком. Думаю, это в тебе от него.       Слава богу, больше Стинг не заговаривает о родителях, и в ожидании блюд мы проводим время за более приятной беседой. И все же меня не покидает беспокойная мысль о том, почему именно сегодня он заговорил на эту тему. Я даже не решалась посмотреть ему в глаза, говоря неправду. Надеюсь, он ничего не заподозрил. Я все расскажу Стингу, но не сегодня!       На фоне чудесного заката за окном мы заканчиваем ужин и допиваем бокал красного вина. Когда с нашего стола убирают посуду, Стинг благодарно кивает официанту и дожидается его ухода.       Мы остаемся наедине, и я вижу, что мужчина собирается что-то сказать. Он незаметно облизывает нижнюю губу и тихо выдыхает, затем тянется во внутренний карман своего пиджака и выуживает оттуда… газету.       — Это правда? — требовательно спрашивает он, положив газету передо мной.       Я ничего не понимаю и читаю заголовок первой страницы:       

ИНЦЕСТ В СЕМЬЕ ИЗВЕСТНОГО БИЗНЕСМЕНА

      Я сжимаю край скатерти под столом и чувствую сильный жар, а затем меня обдает холодом, когда я смотрю на Стинга. Его глаза прикованы ко мне, а лицо не выражает никаких эмоций. Он просто ждет ответа и будто готов принять любой, только не положительный.       Я снова возвращаюсь к газете и вижу дату четырехлетней давности.       — Откуда она у тебя? — спрашиваю я, пытаясь не выдать дрожь в голосе.       — Я отвечу на все вопросы после того, когда ты ответишь на мой, — сдержанно произносит он, и я замечаю, как немного раздуваются его ноздри. — Все, что написано в статье, правда?       Я сглатываю и опускаю взгляд на статью. Черные буквы сначала расплываются перед глазами из-за накатывающих слез, но промокнув их салфеткой, начинаю читать:       

Джудо Хартфилий, известный в…

      Пропускаю лишнюю информацию и на середине текста нахожу второе знакомое имя:       

…в редакцию поступила информация от достоверного источника, что Нацу Драгнил, считавшийся наследником погибшего одиннадцать лет назад бизнесмена Игнила Драгнила, является внебрачным сыном мистера Хартфилия. Также известно, что уже много лет мать и сам Нацу проживают с семьей успешного бизнесмена, женой и дочерью, в одном доме… Несколько дней назад на одной из студенческих вечеринок был заснят момент интимной близости между Нацу Драгнилом и Люси Хартфилией, являющимися родными братом и сестрой по линии отца (См. фото 3)… Джудо Хартфилий отказывается комментировать ситуацию, сложившуюся…

      Даже глядя на неразборчивую черно-белую фотографию газеты, я сразу вспоминаю ту ночь в ярчайших красках. Рефлекторно свожу ноги вместе и сжимаю так, что начинают побаливать колени.       — Правда, — наконец выдаю я и отрываюсь от статьи. Кроме эмоций, что терзали меня тогда, четыре года назад, я больше ничего сейчас не испытываю. Даже не волнует, что Стинг обо всем узнал — не от меня, а от какой-то вонючей газетенки.       — Что? — делает вид, будто не расслышал.       — Это правда.       Мужчина приоткрывает рот, но ничего не говорит и закрывает глаза. Он шокирован, хотя явно был готов к такому повороту событий.       — Ты же говорила, что отец Эмили был твоим единственным мужчиной, — потирая переносицу и ерзая на стуле, напоминает он. Всегда такой решительный Стинг боится поднять глаза на собственную девушку.       Несмотря на ситуацию, неловкость почему-то чувствует он, а не я. У меня же от злости пухла голова.       — Потому что Нацу, мой брат, и есть ее отец, — в напряжении выдавливаю я сквозь зубы, сжимая кулаки так, что скатерть, зажатая в них, ползла в мою сторону. — Зачем ты… Зачем ты притащил это сюда?! — выкрикиваю я, и слезы начинают течь по моим щекам. Губы дрожат и кривятся. Перед глазами пропадает декор ресторана и Стинг.       Я изо всех сил до боли в ногтях сжимаю спинку кровати, кричу до хрипоты и удушающего кашля и слышу грязные слова Драгнила. Машина времени завелась. Прошлое снова догнало меня и теперь хлещет по щекам теплыми слезами.       — Мама была права на твой счет, — из мрачных воспоминаний меня выводит стальной голос Стинга. Он стоит перед столиком с полным бокалом вина и смотрит жестоким взглядом. Даже с такого расстояния я вижу его суженные зрачки в полумраке зала, синие глаза мужчины полны ненависти. — Противно, — он кривит лицо в отвращении и вытягивает руку с бокалом.       На мои светлые волосы льется красное вино. Сладкие струйки быстро стекают по лицу, шее и груди к белому платью, безвозвратно уродуя вещь. С закрытыми глазами, я слышу, как Стинг бросает пустой бокал на ковер, он мягко падает и не разбивается. Слизываю вино с верхней губы и сижу в полной тишине. Одна. Наедине со своим прошлым.             И все же, если поразмыслить (и не один раз), к чему приводит ненависть: того, кто ее испытывает, и к тем, к кому она обращена? К разрушенным жизням, руинам из будущего и кресту на могиле надежд. Красиво звучит для любителей готических романов, наверное. Я бы предпочла закрыть эту книгу и поставить на полку, немного подумать об участи героев, вынести урок и забыть о содержании до лучших времён. Но я не могу, ведь именно я — одна из героев этой несчастной книги и никогда не смогу сойти с ее шершавых страниц.             «Хочу жить, как в книге» — я помню эту фразу в своем дневнике. Кто бы сказал мне тогда, что бывают истории и с плохими концами. Я оказалась в сказке, как и хотела: мой отец — злой король, я — прекрасная принцесса, а прекрасный принц так и не смог победить дракона, который сжег меня и самого же себя своей горячей ненавистью.