Рваный огонь

      Стук. Глухой, далекий, но быстрый-быстрый. Она безуспешно втягивает носом воздух — все равно задыхается. Почувствовав кисловатый запах, витавший вокруг, девушка морщится. Омерзительно до тошноты. Все здесь настолько противно, что хочется исчезнуть, убежать из этого пропахшего рябиной ада. Но бежать некуда — углы срезаны, везде только перекрытые дороги. Словно кто-то специально набросал на тропинки валунов да деревья спилил, чтобы они упали прямо перед носом.       И пилой тогда был жребий. Подумать смешно — она стала «избранной». Громкое слово. Хотя, все же, его недостаточно, чтобы заглушить ревущую реку-боль внутри. «Тебя не забудут», - прошептал отец и толкнул ее вперед. Девушка усмехнулась и покорно побрела куда-то на звук, туда, куда надо было идти, наверное. Ее ждали приготовления к «свадьбе». К смерти. Тогда все казалось призрачным, хрустальным. Потому что не могло быть правдой все это. Тогда ей легче было, кажется. Хотя сейчас девушка даже и не помнит, каково это — дышать спокойно и не слышать, как сердце заточенной птицей вырывается из груди.       Она считает удары. Один, два, три... Цифры успокаивают. Приходится судорожно вспоминать все подряд: как она падала и вставала, как она смеялась и рыдала, как она кричала и сидела молча, прижав колени к груди. Недаром люди твердят, что перед смертью жизнь перед глазами проносится. Так, верно, и происходит, потому что непременно хочется ухватиться за каждую ниточку-связку, чтобы остаться в прежнем мире. В жизни, где все хорошо, где есть дом и суженый. Сжимает зубы до скрипа, когда чувствует, как крючковатые пальцы ведуньи дергают прядь ее волос. Перышком локон ложится на спину, и она слышит, как женщина выдыхает — идеальную косу придется переплетать. Ее раздражают все звуки: сдавленные всхлипы, сухой кашель и тихие молитвы, выводят из себя шепчущиеся за спиной зеваки. И ведь специально пришли, чтобы поглазеть на страдания. Что за извращенные желания? Неужто она кукла, которая и погибнуть вовсе не может, скоморох, развлекающий народ? Они что, вовсе с ума сошли — над смертью потешаться? Дергается от негодования, за что получает удар по спине. Не болезненный, но ощутимый. Лучше умереть прямо сейчас.       Как там говорили вчера? «Может, ты и не умрешь», – беспечно бросила женщина, подшивающая платье-рубаху. Но она тогда и внимания не обратила на ее голос. Ровно столько же смысла была во фразе, сколько и в звоне упавшей на каменный пол монеты. Впрочем, девушке все же пришлось выдавить из себя подобие кривой улыбки. Да, может, она останется жива. Ему нужна только одна из них.       Не все. Два коротких словечка стали единственной молитвой еще ночью: она беззвучно твердит их каждую секунду, едва приоткрывая растрескавшиеся, обкусанные губы. Она покорно опускает голову, когда на ее шею надевают треклятое ожерелье из сухих ягод. О, как символично. Они такие же почти мертвые.       Она когда-то давно, еще в детстве, попробовала сушеную рябину. Мальчишки соседские подговорили, мол, ничего страшного, не трусь. Да она, в общем, и не боялась. Просто не желала вести себя так же, как и эти сорванцы. Но и казаться жалкой девчонкой, ни на что не способной, ей вовсе не хотелось. Поэтому она согласилась, и Олег, светловолосый веснушчатый паренек, щербатый на один зуб, сунул ей ягоды, весело смеясь. Еще тогда девочка посмотрела на него смело, будто бы она величайший герой, и закинула в рот сморщенные плоды... Ну а после их сразу захотелось выплюнуть. Мало того, что ягодки были сухими, холодными и словно каменными, так еще удивительно горькими: язык словно стянуло веревками, а зубы отчего-то заломило. Тогда ей сказали, что только сушеные ягоды невкусные. Просто потому что они мертвые. Девочка рассмеялась и уверенно заявила с важным видом, что все это неправда, ведь и так неживые ягоды мертвыми стать не могут. А теперь-то верит, что так оно и было.       Она уже в третий раз сбивается, досчитав до тридцати шести. Понимает прекрасно, что человек неидеальный, но все равно нервничает, потому что отвлекается на любую мелочь: на унылые завывания ветра, сдувающие снежинки с ресниц, на мокрый от снега подол подвенечного платья, прилипшего к ногам, на холод, пробегающий по спине, рукам, шее... Она потирает ладошки, безуспешно стараясь согреть окоченевшие пальцы хотя бы на руках. Босые ступни уже совсем не чувствует. Лишь лед. И вот тогда-то и наступает тот момент, к которому она старалась подготовить себя несколько дней. Все равно не получилось. Вздрагивает и сжимается в комок, когда в толпе пробегает шепот. Тихий, невесомый, заглушенный жалобной песней ветра. Раньше не было ни времени, ни земли, ни пыли, ничего – забыли все.       Любыми способами она хочет отвлечься, а потому представляет это самое «раньше». Тогда, наверное, не было этого ритуала, тогда никто не умирал. Скорее всего, потому что пребывать в пустоте много лучше — ты ничего не чувствуешь да и попросту не существуешь. А значит, и умирать никому не надо. Было небылью, да стало былью, река остыла и вода застыла – ничто.       Резкий, быстрый рывок вверх, и она нехотя поднимается на ноги. Цепкие сухие пальцы крепко держат ее запястье. Какие все наивные, усмехается она. Словно есть возможность убежать. Слегка повернув голову, она видит, как сквозь толпу кто-то пытается прорваться, и не может сдержать судорожный выдох. Она падает на колени и беззвучно кричит. Горло болит от морозного воздуха, болит сильно, будто внутри каленое железо. Она протягивает не стиснутую старухой, облаченной в черные одежды, ладонь светловолосому мужчине, который так же немо кричит. Она вспоминает, каким он был в детстве. Для нее он навсегда останется мальчиком, который рассказал ей о мертвых ягодах. И сейчас внутри нее слишком сильная боль. Глазами пытается извиниться, вслух не получается. На секунду всего лишь пальцем чувствует тепло его кожи, но уже через мгновение ее с силой оттаскивают и буквально бросают вперед. Перед этим он успевает сорвать ожерелье. С ягод все началось, ягодами и закончится, думает девушка. И когда сухая рябина остается в ладони, он выкрикивает ее имя, не имеющее уже почти никакого значения. Время – быстрая река, никого не обойдет.       Его голос заглушило их хриплое пение. Заунывное, тягучее, тяжелое, пробегающее по едва колышущимся водам старого озера. Она выдыхает порывисто и резко, стараясь не оглядываться назад. Иначе она заплачет. Конечно, заплачет, по-другому и быть не может. Сжимает руки в кулаки, ногти впиваются в кожу, оставляя неглубокие раны. Она идет дальше и чувствует, как под ногами мнется ягода. Она сжимает губы. Любимая, ужасная, гадкая, противная, тошнотворная рябина! Ждет невеста жениха, ждет, как часа своего.       Вокруг лишь холод грубо сколоченной лодочки. Девушка словно в бочке — ничего не слышит, не видит, не понимает. Просто смотрит в тусклое, почти прозрачное небо и ждет. Ветер щекочет нос, щеки, шею. Ей отчего-то стало стало жарко. На улице, кажется, только слова не застывают, а внутри — пожар. Все горит – неровно и неправильно. Штрихами. В белый цвет облечена, точно в саване стоит.       Платье промокает насквозь, становится, скорее, светло-серым, нежели чисто белым, и прилипает к телу. Ткань плотно прилегает к коже — мокрая, холодная, она неимоверно раздражает. И, вот уж точно, похожа на саван. Слова погребально-венчальной песни долетают до нее обрывками, что не так уж сильно ее волнует. Сейчас существуют только ледяной ветер да редкие снежинки... На покой обречена, свадьбы колокол звенит.       Никаких колоколов. Только строки песни, которую она слышала почти десять лет назад. Тогда она впервые увидела ритуал своими глазами. Просто ужасным это назвать невозможно: холодящая душу песня, рыдания, шепот... Все смешалось в один непрерывный, протяжный, усталый звук, голос. Как если бы смерть говорила, то слов не использовала бы. Только свой крик. Так и сейчас. Смерть, ее смерть, совсем рядом. Дышит в ухо, гладит по волосам. Забирай, забирай, приходи, прилетай,       Считанные секунды остались. Она именно в этот самый миг жалеет, что не попрощалась с родными. Все было так сумбурно при отборе, что и слова сказать не удалось. Она тихо, невесомо шепчет: «Простите». Вдруг в голову приходит мысль, что никого она уже не увидит. Не спасется. Именно она. На губах усмешка, в глазах слезы. Они все-таки пробились через все барьеры, какими бы крепкими ни казались. На века отдана дева юная.       Рев чудовища оглушает всех, кроме нее. Она уже почти готова умереть. Какая ирония. Еще несколько минут назад ее в ужас приводила мысль об окончании ее жизни. Теперь же становится легче. Ее бабушка говорила: «Чему бывать — того не миновать». Отлично, если ее судьба – быть съеденной драконом, то так и будет. Она старается не думать о том, как глупо себя уговаривает. Просто так лучше. И она лишь закрывает глаза, когда чувствует, как огромные горячие лапы сжимаются вокруг талии. Ее талии.

***

      Кажется, она потеряла сознание еще во время полета. Она ничего не помнит, кроме шумного ветра, с силой бьющего по лицу ледяными ладонями. Ясность мысли же ей возвращает падение. Она сильно ударяется не то о камень, не то о дерево. Что-то громко плещется внизу. Вода, понимает она. Пытается открыть глаза, но они опухли, а сейчас слезятся. Когда она начинает различать кое-какие очертания, то видит лишь огромное черное пятно над собой с двумя янтарными огнями.       Она смаргивает слезы и даже, кажется, слышит, как они с характерным звуком ударяются о камни и разбиваются. Так тут тихо. Разве что ее сбивчивое дыхание и шипение... Она вспоминает о Драконе, ритуале и понимает, что черный расплывшийся силуэт - морда драконья. Тихо вскрикивает и пытается встать, но тут же чувствует тяжесть громадной лапы на груди. Она пытается сбросить ее с себя, но, конечно, понимает, что затея эта обречена на провал.       Она смотрит в глаза чудища и сжимает зубы. Он безмозглый, убивает ради забавы, так ей говорили. Но почему-то она видит, как в его глазах что-то блестит. Неправильно, чисто, красиво. Любая на ее месте давно бы со страху умерла. А эта глупая девчонка смотрит. Сражается. Бьется. С драконом, со смертью, с жизнью. Со всем, что ей мешает. Вскидывает голову и ждет. Она не пытается предотвратить неизбежное, попросту смысла не видит. Напоследок выдыхает, когда видит жар, пробегающий по телу ящера. И снова считает секунды. Раз. Два. Три...       Когда пламя драконье охватывает ее тело, она кричит. Кричит и смеется, чувствуя, как рваный огонь набирает силу.