Последний сон

«…Что такого в моём сне? Бессмыслица, как и прочие сны!» «Здесь есть и второй смысл, как и в прочих снах. И в видениях. Его надо читать аллегорически. Или анагогически». «Как Писание?» «Да, сон – это писание. А многие писания не более чем сны».

У. Эко. «Имя Розы»

In hac fide vivere et mori statuo. In hac spe vivere et mori statuo. In hac caritate vivere et mori statuo. Amen. С этой верой живу и умру. С этой надеждой живу и умру. С этой любовью живу и умру. Аминь.[1]

Вступление

Пригород Лондона, поместье «Хеллсинг», 2030 год

1

      На особняк «Хеллсинг», фамильное имение и штаб-квартиру одноимённой тайной организации, опускалась ночь. Прохладные осенние сумерки сгущались, становилось всё темнее. Во дворе поместья было тихо, даже ветер не играл сегодня листьями деревьев. Штиль. Шум лопастей вертолёта нарушил вечернюю серо-синюю тишь. Огромная железная стрекоза приземлилась на плоскую крышу дома, и из открывшейся двери вертолёта легко выпрыгнула высокая стройная женщина средних лет со светлыми и очень длинными густыми волосами. Одежда женщины была скорее мужского, нежели женского покроя: длинный пиджак, серый с зеленоватым оттенком, и такого же цвета строгие брюки. На ногах удобные мужские ботинки. Женщина прищурила единственный ярко-голубой глаз (второй был скрыт под чёрной повязкой), глядя с лёгкой улыбкой на ринувшуюся к ней с противоположного края крыши стройную тень. Тень выскочила в свет прожектора и оказалась молоденькой миловидной блондинкой, одетой в красную форму какого-то военного стиля, при этом не скрывающую, а, наоборот, подчёркивающую формы – пышную высокую грудь, тонкую талию и длинные стройные ноги. Блондинка с криком: «Госпожа-аааа!» - подбежала, закружилась, прыгая около женщины, как щенок вокруг хозяина от радости, но довольно быстро присмирела, вытянулась, встав по стойке «смирно», пропустила женщину вперёд и тронулась следом за ней, сопровождая её.       - Добрый вечер, Серас, - сказала женщина, двигаясь широким шагом к выходу с крыши и не поворачивая к девушке головы. - Идём в дом. Есть разговор.       - Да! Слушаюсь, леди Интегра, - бодро отозвалась девушка, следуя за женщиной и озираясь, как телохранитель, по сторонам, сканируя пространство внимательным и острым взглядом больших глаз. Глаза блондинки, помимо величины, имели ещё одну, куда более выдающуюся особенность – они были красными.

2

      Организация носила имя основателя - Абрахама Ван Хеллсинга [2], врача, учёного, специалиста по оккультизму и лучшего в своё время в Европе (а то и в мире) охотника на вампиров. Когда он собрал под крышей своего имения первый Круглый стол Ордена Королевских Протестантских Рыцарей, он был уже титулован, его уже называли «сэр». Но незадолго до того просвещённые, успевшие уже вкусить благ индустриализации европейцы считали его тронутым профессором, помешанным на своих идеях, экспериментах и опытах, чудаком-философом, твёрдо уверенным в существовании нечистой силы вообще и древних врагов рода человеческого – вампиров в частности. Считали, пока его знания, вера и убеждения не оказались единственным спасением для англичан от пришедшего на их землю кошмара – кровожадного повелителя вампиров графа Дракулы. И вот уже долгие годы организация существовала, продолжала исследования и избавляла Соединённое Королевство от не-мёртвых чудовищ: вампиров и упырей. Конечно, афишировать такую деятельность никто бы не стал, и знали о ней крайне немногие и только самые высокопоставленные официальные лица, но никого из руководителей Ордена и рыцарей Круглого стола это никогда не беспокоило. Их целью была защита людей, и чем меньше те самые люди знали о существовании вампиров, тем выше оценивали члены Ордена результаты своей деятельности. После исчезновения Дракулы долгие годы никто из обывателей, рядовых жителей Лондона и Британии в целом, и не вспоминал о тварях, таящихся во тьме. Эпизоды их появления были редкими, а очаги обитания быстро устранялись бойцами «Хеллсинг». Так бы и было, наверное, если бы в конце двадцатого века, на стыке тысячелетий, одному то ли безумцу, а то ли гению не взбрело в голову объявить Англии войну и напасть на страну, используя в качестве боевых единиц специально созданных в лабораториях солдат-вампиров. Ту самую войну, которая длилась очень недолго, но оставила слишком глубокие раны на теле Королевства и памяти людей: сожжённый и почти полностью разрушенный Лондон, окончательно не восстановленный до сих пор, миллионы погибших мирных жителей, застреленных, разорванных снарядами и съеденных нежитью заживо, - и раны эти для многих пока не стали даже шрамами. Победа в той войне далась «Хеллсинг» такой ценой, что, будь сейчас жив монстр, развязавший кровопролитие, нацистский майор Максимилиан Монтана [3], он бы был доволен. А он и умер довольным, триумфатором. Выжить – не было его целью, целью было то, чего он достиг: война ради войны, кровь ради крови, победа над достойным врагом и смерть от руки достойного врага. Интегра Ван Хеллсинг – потомок древнего рода, нынешняя глава организации, единственная за всё время её существования женщина, занимавшая этот пост и носившая титул «сэр» – до сих пор помнила выражение его лица в тот момент, когда всадила пулю ему в лоб, и он упал на пол своего штаба, и те слова, которые он сказал, испуская дух. Сказал со своей никогда не сходящей с лица жутковатой улыбкой: «Это была восхитительная война».       Ей было тогда двадцать два года. С тех пор прошло тридцать лет. Острым и болезненным теперь уже всё это назвать было трудно, но иногда она вспоминала. Вспомнила вот и сейчас, закончив встречу с представителями отнюдь не дружественного Ватикана (сыгравшего в той войне с нацистской нечистью не самую лучшую, очень мягко говоря, роль) и вернувшись в свой кабинет.       Тогда-то она и потеряла глаз - в последнем сражении, в своём поединке с майором. Из взрывающегося вражеского штаба-дирижабля её в тот день спасла, вынесла, взмыв к небесам, её верная служанка Виктория Серас - молодая полицейская, волею судьбы ставшая вампиром, и служившая ей верой и правдой все эти годы. Нестареющая вечная девчонка… Да, на службе в организации состояли вампиры, сколь несообразным это кому-то ни показалось бы. Они были лучшими в борьбе с подобными себе. Начало этому положил сам сэр Абрахам. Его расчёт, который некоторым казался рискованной блажью сто с лишним лет тому назад, оправдывался до сих пор полностью. Их было немного, всего двое, но этих двоих хватило бы с лихвой для уничтожения целой армии нежити: Виктория Серас, преданная, послушная, немного более эмоциональная, чем хотелось бы, но сильная и смелая, всегда бывшая рядом, под рукой, за плечом, и вернувшийся совсем недавно из небытия Носферату Алукард [4]. Связанный печатью Кромвеля демон, он служил семье Ван Хеллсинг давно - с тех пор, как перестал быть могущественным королём нежити и в результате длительных исследований и сложных модификаций, начатых ещё самим Абрахамом и успешно продолженных потомками и последователями, стал лучшим, главным, практически неуничтожимым оружием организации. Но даже его удалось вывести из строя стараниями майора и его подчинённых. Его исчезновение тогда, тридцать лет назад, казалось необратимым, но он вернулся, в очередной раз преодолев смерть и став, пожалуй, ещё более неуязвимым, чем прежде, если такое вообще было возможно.       Теперь всё было на своих местах, а воспоминания - это всего лишь воспоминания. Предаваться им, давать волю чувствам и уходить надолго мыслями в прошлое Интегра не была склонна. Из событий прошлого извлекаются уроки, формируется бесценный опыт. Лондон почти восстановлен, выросло уже новое поколение людей – поколение тех, кому она должна была передать свою организацию и свои знания. Ей было чем заняться в настоящем, было о чём подумать и над чем работать, чтобы настало будущее, и чтобы оно было безопасным и мирным - лучшим, чем прошлое.

3

      Комната дворецкого семьи Хеллсинг, долгие годы служившего сначала Артуру, отцу Интегры, а потом и ей самой, Уолтера Кум Долнеза пустовала. Интегра категорически отказалась занимать её чем бы то ни было и для чего бы то ни было её использовать после гибели в той войне её хозяина – человека, совершившего непростительную ошибку, предавшего свою госпожу и свою страну. Мотивы сэра Хеллсинг не были понятны никому, за исключением разве что Виктории, но это решение не оспаривалось: с тех пор, как особняк был восстановлен, в этой комнате всё оставалось таким же, как при жизни Уолтера, и регулярно проводилась уборка. Сюда редко кто заходил, но у любого вошедшего создавалось впечатление, что хозяин просто вышел по делам и скоро вернётся. Сегодня комната не была пустой: у большого окна стоял очень высокий мужчина и смотрел во двор поместья. Одет мужчина был в длинный, идеально сидящий на его высокой стройной фигуре приталенный красный плащ, антрацитового цвета костюм: брюки, заправленные в высокие до колен сапоги, и двубортный пиджак, - и светлую рубашку из натурального шёлка. Вокруг его шеи был повязан шёлковый же красный бант. Кисти рук обтягивали белые перчатки с изображениями сложной пентаграммы. На бледное красивое лицо свободно падала и закрывала большие миндалевидные глаза неровная чёлка. Длинные, распущенные, немного растрёпанные чёрные волосы не нарушали изысканности его внешнего вида, а, напротив, дополняли его, делали совершенным. Казалось, что он сошёл в двадцать первый век с фотографий или полотен роскошной викторианской эпохи.       Он стоял у окна в комнате дворецкого и вспоминал. «Ангел смерти» [5] Уолтер - человек, с которым его связывали когда-то общие дела, лихие военные операции и дружеские отношения. «Ангел смерти» Уолтер - предатель, который пошёл на сговор с врагом и пакостное изменение своей человеческой природы ради победы над ним – вампиром Алукардом. Да… И Уолтер не смог устоять перед глупыми людскими страхами и амбициями, но хозяйка, кажется, простила его и, кажется, даже сожалела об этой потере.       Алукард вернулся в имение «Хеллсинг», действительно, недавно и, действительно, из небытия. Точнее, это не было небытием, но он бы не смог описать обычному человеку, откуда он вернулся. Он даже Интегре не взялся бы это рассказывать. Тогда, растворившись в этом «нигде», он сначала подумал, что вот это и есть смерть, самая настоящая смерть, от которой он всегда спасался любыми мыслимыми и немыслимыми способами, но очень быстро понял, что смерти нет, что все миллионы пожранных душ при нём, и что добавилось ещё что-то - ещё одна душа. Белый свет, заливающий пространство вокруг, уже не слепил, но пытался свести с ума: он видел пробивающиеся через этот свет какие-то мерцания, чьи-то тени и никак не мог вырваться, хотя его, вроде бы, никто не держал. Успокоиться было трудно, но необходимо: нужно было понять, чем его отравили, и нейтрализовать яд, освободиться, сделать возможным привычное существование и движение вперёд. Тогда, стоя посреди залитого кровью Лондона, он, не задумываясь, вобрал в себя все выпущенные до того души и именно тогда сожрал эту отраву, любезно приготовленную для него старым врагом – майором. Как? Чем? Кем?! Он перебрал варианты (коих было не так чтоб уж очень много: в живых не осталось к тому моменту почти никого) и вспомнил. Мальчишка-наци с кошачьими ушами. Оборотень-кот. Как его там? Конечно: Шрёдингер – как фамилия учёного. «Я везде и нигде». Точно! Кажется, произошедшее стало проясняться. Нет, майор, тебе меня всё-таки не победить, как я и говорил. Ассимиляция? Посмотрим, кто кого ассимилирует. Править буду я, по-другому быть не может.Он быстро оценил преимущества и недостатки такого существования – однозначно в пользу преимуществ (вот оно – бессмертие, в возможности быть везде и нигде): одна душа перевесила миллионы, но её надо было заставить работать, вырвать из состояния потерянности среди мириад душ, прибрать к рукам. Он начал методично уничтожать все поглощённые за пятьсот с лишним лет души. Уничтожал долго, смиряя себя, терпеливо идя к намеченной цели. И уничтожил.       Потом он видел тысячи разных мест в этом мире и сотни других миров, понимая, что ищет только одно - то самое - место. Но оно не находилось: ни в этом мире, ни в других мирах. Он искал, пока не понял, что найти не сможет, что для того, чтобы попасть туда, нужно другое. «Ведь ты ещё долго будешь «жить»...» Нет. Другое было неприемлемо ни сейчас, ни когда бы то ни было. Никогда. Единственно верным, приемлемым и по-настоящему желаемым было вернуться в Англию, в «Хеллсинг», к ним – к любимой госпоже и любимой служанке. И он вернулся глубокой ночью в свой подвал, поднялся к Интегре в спальню, клацнул зубами у её шеи. Дальше всё произошло одновременно: истошный вопль Виктории, охранявшей госпожу, меняющийся с тревожного на радостный, быстрая реакция, резкое движение хозяйки, и пуля в голову. Он был не просто рад: и словленной пуле, и этим воплям, и ей, постаревшей, но такой же, как и раньше, и вкусу её сладкой девственной крови из прокушенного специально для него пальца, - он был счастлив. И вот уже несколько месяцев существовал здесь, как прежде. Почти, как прежде. Он ничего не забывал, но его долгое существование было настолько перенасыщено событиями, часто вовсе не приятными и радужными, а очень часто мало что значащими, что он предпочитал не вспоминать, и ему это всегда удавалось - не оглядываться назад, а двигаться вперёд. Но сегодня что-то привело его сюда и погрузило в раздумья и воспоминания: о себе, об Уолтере, о майоре, обо всех и обо всём, что началось более восьмидесяти, а завершилось тридцать лет назад. Наверное, этот вдруг приснившийся (хотя сны ему обычно не снились) сон - сон о том самом месте. Сон приснился ему сегодня днём после встречи хозяйки с представителями Римско-католической церкви, с руководителем и сопровождающими его сотрудниками особого сектора Ватикана – секретного военизированного подразделения, специализирующегося на борьбе с демонами, еретиками и религиозными террористами, отдела за номером тринадцать, именуемого «Искариот».

***

      На предложение встретиться, поступившее от руководителя Тринадцатого отдела святого отца М’Куве [6], Интегра ответила согласием, но поставила условие: только на её территории. Для Алукарда её согласие было странным, учитывая то антигуманное предательство, с которым ей пришлось столкнуться, когда они, Тринадцатый отдел, союзники «Хеллсинг» в войне с нежитью-нацистами, повернули оружие против неё и её организации и устроили свой «Девятый крестовый поход». Ватикан потерпел тогда поражение, но это было не важно: предательство было настолько вероломным, что, будь он сам на месте Интегры, он бы даже близко к себе их больше не подпустил. Что им было тут нужно? Наводить разрушенные мосты? Скорее, разнюхивать. Хотя, можно подумать, они не знают о ситуации в организации, учитывая их связи и прекрасно работающую разведку. Но Интегра очень спокойно среагировала на его комментарии по этому поводу, сказав, что не так давно (чуть ли не в день его возвращения) уже имела возможность показать им их место и воспользовалась ею, но если они так напрашиваются ещё на один раз, то - милости просим: она готова их даже выслушать. Он, конечно, предложил ей своё сопровождение, на что она сказала, улыбнувшись, что для нынешнего Тринадцатого отдела достаточно будет и одной Виктории, но добавила, как-то странно на него посмотрев, что, если он желает сам, пусть присутствует. Хуже не будет точно. Она приняла их в своём кабинете. Серас была рядом, стояла прямо за креслом госпожи – так же, как когда-то стоял Уолтер. Алукард, по обыкновению, бесцеремонно появился из стены и остался там же, в углу, не подходя близко, никого не приветствуя, глядя на них через стёкла своих скрывающих глаза очков и криво ухмыляясь. Его появление их как будто даже не удивило. Видимо, уже осведомлены о моём «возвращении к жизни». Их было четверо. Действующий глава Тринадцатого отдела ничем не напоминал прежнего. Внешне не напоминал: короткие волосы, шрам, пересекающий правую сторону лица, идущий прямо от брови и заканчивающийся в районе нижней челюсти (Боец. И как он без глаза не остался, интересно?), делающий по-мужски жёстким бывшее когда-то, пожалуй, слишком смазливым лицо. Но выражение умных глаз, ехидное и насмешливое, вот оно напомнило Алукарду их предыдущего руководителя - епископа Энрико Максвелла. Такой же гад. Вторым был совсем юный с виду пацан с закрытой неким подобием ковбойской банданы нижней частью лица. Нет, не пацан – девушка, одетая, выглядящая и ведущая себя, как парень. Он вспомнил её, единственную, видимо, оставшуюся тогда в живых (уж точно одну из очень немногих). Немка. Как же её звали? Хайнкель. Да, так и звали. Что произошло с её лицом, он не знал, но что-то даже в верхней, видимой его части напрягало. Он понял быстро: отсутствие морщин. Сколько бы лет ей тогда не было, сейчас на её лбу, в уголках глаз должны были появиться уже первые признаки старения. Он, кажется, знал, что это такое, он сталкивался с этим прежде: способность к быстрой регенерации и сопутствующая консервация лица и тела в том их состоянии, в том возрасте, когда эта сложная магия пускалась в ход. Сильна малютка. «Малютка» одарила его взглядом, полным ненависти, и так и продолжала сверлить глазами. Ещё двое сотрудников отдела стояли за спинами своего главы и регенераторши, но не заметить их было сложно: высокий рост и атлетическое телосложение. Глядя на оперативников – головорезов - Тринадцатого отдела, он всегда думал: «В специальном инкубаторе их выращивают, что ли?» Примерно одного роста, практически одинакового размера в плечах, короткие стрижки, суровые лица и «фирменный стиль» – круглые очки. Он скользнул по ним взглядом: шатен и нордический блондин, ничего особенного, если бы не... У блондина были ярко-зелёные глаза. Больше ничего примечательного: никаких шрамов на гладко выбритом серьёзном лице; светлая, совсем не тронутая загаром кожа; рост высокий, но не выдающийся. И разрез этих глаз был совсем не хищным, но ему хватило и цвета: внутри волной поднялась и готова была вырваться наружу совершенная чистая злость. Алукард почувствовал, как его губы расходятся в зверином оскале, а выражение лица становится нечеловеческим - будто увидел себя со стороны, сделал шаг вперёд, в этот момент поймал два взгляда: испуганный - Виктории и быстрый, предостерегающий - Интегры, - развернулся и вышел из кабинета через ту же стену.

***

      «Сволочи!» - это было единственное слово, что вертелось у него в голове, пока он добирался до своего подземелья. По дороге он прихватил несколько пакетов с кровью, чтобы наесться до отвала, забыть и уснуть до вечера. Наелся, уснул и увидел сон. То место было туманным и пустым. Он всегда ненавидел воду и пустоши, но кошмарным сон не был: был каким-то одновременно светлым и тоскливым, раздражающим и светом, и тоской. Тьфу, напасть! К ночи, когда он проснулся, злобы уже не было, но накатили воспоминания. И вот он стоял в комнате Уолтера, смотрел в окно на парк перед особняком и никак не мог выбросить из головы ни ту войну, ни свои собственные метаморфозы и скитания, а ещё ярко-зелёные с необычным разрезом глаза, которые он очень, очень, очень хотел забыть. Но не мог, как ни старался. Или не старался и не хотел? Ты снова не понимаешь, что происходит? На этот раз он понимал, что происходит, и понимал, что здесь он править не может и изменить ничего не может. Оставалось делать что-то с самим собой. Он отвернулся от окна и вышел из комнаты дворецкого через дверь - по-человечески.

4

      Он услышал, как наверху открылась дверь. Он знал, кто сейчас предстанет перед ним. Она никогда сама не приходила к нему, кроме одного раза, когда даже не знала, к кому идёт, когда просто искала спасения, потому что отец сказал, где надо его искать, если станет невозможным защититься самостоятельно. Сорок лет назад - маленькая испуганная девчонка за несколько минут повзрослела и стала той, кем должна была стать, доказав своё право называться «сэр Хеллсинг». Доказав своё право на власть над ним. И вот теперь она снова шла по подземелью - шла широким уверенным шагом, без приветствий, вообще без слов. Приблизилась, не говоря ни слова, решительно налила вина в бокалы, протянула один ему, сделала глоток.       - Говори, Алукард.       - Это приказ, графиня? – он спросил, не вставая с кресла, глядя снизу вверх, обнажив клыки в зловещей улыбке.       - Считай это приказом. Говори, потому что я пришла и готова слушать.       Ну, хорошо. Видимо, пришло время поговорить. Жёстко, без предисловий и лишних вопросов:       - Почему ты не вышла замуж, Интегра?       Он почувствовал её возмущение и гнев. О ком она подумала? Подумала ли о ком-то вообще? Она вскинула голову, повысила голос:       - Как ты смеешь задавать мне этот вопрос, слуга?! Это не твоё дело.       - Это моё дело. И ты знаешь – почему. У тебя нет наследника. Как ты могла допустить это? Кто будет следующим главой «Хеллсинг»? - беспощадно и хлёстко. Впервые – о будущем, о том, что она невечная. Смертная.       Интегра даже не вздрогнула. Не выдала эмоций ни одним движением. Впрочем, он и не ожидал иной реакции от этой женщины. Он восхищался и любовался ею. Как всегда.       - Я передам «Хеллсинг» в коллегиальное управление. Время фамильных организаций ушло. Я готовлю тех, кто сможет управлять организацией, и я сделаю всё, чтобы эти зелёные сопляки-недоучки были достойны памяти отцов и дедов и смогли взять в свои руки судьбу организации и защиту людей. Или ты допускал мысль, что я сделаю иначе?       Он даже не думал о «сопляках-недоучках», когда спрашивал. А она думает о деле, она всегда думает о долге. Что кроется за её внешней холодностью, за её имиджем «железной леди»? Только не равнодушие, как считали многие – те, кто знал её только по официальным встречам, переговорам и жёстким решениям. Неравнодушие, иначе он не допустил бы, чтобы она пришла сюда сегодня, и чтобы такой разговор стал возможным.       - Нет, не допускал, Интегра. Но ты ведь понимаешь, о чём я говорю. Ты же не думаешь, что я смогу подчиниться кому-то, кроме тебя? После тебя… Тем более – теперь, когда я такой. Я вернулся к тебе. Не к Британской Короне и Круглому столу. Ты знаешь. На что ты рассчитываешь?       - Я рассчитываю, что, когда будет нужно, ты выполнишь мой последний приказ. И что ты останешься. После меня.       Ему не показалось: уверенности не было. Голос не дрогнул, но уверенности не было. Накал, с которого начался этот диалог, начал отступать. Он чувствовал это в себе, он чувствовал, что смягчается она. Нет, он не видел перед собой уставшую, немолодую уже женщину: это была всё та же Интегра Файрбрук Уингейтс Ван Хеллсинг – сильная, красивая, решительная и непоколебимая, сколько бы лет ей не было. Но она – человек, настоящий человек, и ничто человеческое ей не чуждо, и как бы глубоко не были запрятаны её переживания, они были. Он покачал головой, встал с кресла и подошёл к ней.       - Ты всё знаешь сама. Прости, госпожа. Нет.       Они стояли друг против друга, глядя друг другу в глаза. Стоит ли продолжать? Кто продолжит? Интегра молчала. Её гнева он больше не ощущал. Она всегда быстро брала себя в руки. Да он и не хотел вызывать её гнев. Ты, действительно, хотел, чтобы она с тобой поговорила. Продолжай сам.       - Интегра, меня всегда было трудно убить, а теперь это практически невозможно. Я могу сделать это возможным, но… В мире не осталось никого, кто способен меня убить. Кому я позволю это сделать. Кроме тебя.       Он замолчал, продолжая смотреть на неё. Не выдержал того, что увидел в её единственном теперь небесно-голубом глазе. Отвернулся, вернулся обратно к своему трону, взял бокал, медленно отпил. Она подошла сама и положила руку ему на плечо. Кажется, разговор всё-таки состоится.       - Ты убьёшь меня, когда настанет твой час, и ты будешь понимать это? А, Интегра Ван Хеллсинг?       Он повернулся к ней. Этот ответ надо принять, как пулю - в лоб.       - Прости, Алукард. Нет.       Что ж… Идём до конца. Он усмехнулся:       - Жестоко, Интегра. Ты ведь понимаешь лучше, чем кто бы то ни было, что для меня это существование? А что оно без тебя? Ты беспокоишься за «Хеллсинг»? У «Хеллсинг» останется Виктория. Она сильная девчонка, я тебе всегда говорил, и она выдержит всё. Сначала, конечно, закатит истерику, но подчинится приказу. А потом и примет всё: у неё дар – быть лёгкой и идти вперёд, несмотря ни на что. Вопрос не в судьбе организации. Вопрос только в тебе. И во мне.       Он прервался, ожидая ответа. Ответа не было.       - А что, если мне вновь захочется моего прежнего существования? Что, если мне надоест быть везде и нигде? Такое может случиться. После тебя. И я знаю, как всё вернуть обратно: у меня было достаточно времени, чтобы разобраться. Что, если я обменяю то, что есть во мне сейчас, на новые миллионы душ? Ты желаешь человечеству возвращения Дракулы, Интегра? После тебя. Кто тогда сможет одолеть меня, когда я не буду хотеть, чтобы меня одолели? Твои «сопляки-недоучки»?       Новой вспышки гнева не последовало. Сверкнул голубой глаз, и только. Больше ему сказать было нечего. Он ждал, ответит ли она что-нибудь. Спросит ли о чём-нибудь.       - Я понимаю, Алукард. Да, понимаю. Пожалуй, мне хотелось бы понимать меньше.       - Ты думала обо мне, пока меня не было? Или о чём? Ты бы не стала такой, как я. Тебе казалось, что можешь? У всех бывают минуты слабости и малодушия. Даже у тебя, Интегра.       Она как-то неопределённо, то ли соглашаясь, то ли отрицая, покачала головой.       - Я хотел бы, чтобы меня не стало, когда не станет тебя.       - Ты хотел бы сказать что-то, что ещё не сказал. У всех бывают минуты слабости. Даже у тебя. Одиночество, от которого тебя никто не избавит. Страх перед ним? И жажда крови, которая не спасёт тебя ни от одиночества, ни от страхов. Я, действительно, знаю тебя лучше, чем кто бы то ни было. И мне, действительно, не всё равно. Поэтому мы сейчас разговариваем.       Она замолчала, словно раздумывая, договаривать ли, заканчивать ли тем, что просилось, но, возможно, не должно было прозвучать вслух.       - Говори, хозяйка. Мы уже и так далеко зашли, - Алукард улыбнулся ей: улыбка вышла вялой, но всё-таки он улыбнулся. – Ты во всём права. Скажи ещё и то, чего я сам точно не скажу.       - Ты вспомнил о том, о чём не стоило. Чувства не по моей части, но и это я тоже понимаю. Оставим вопрос наших с тобой перспектив. До поры, - она тоже улыбнулась. – А, может, стоило? Вспомни до конца. Расскажи мне. Ты хотел бы, ведь так? Именно со мной, потому что никого больше не осталось, и потому что я – это я.       - Интегра, а ты позволишь мне? Ты меня впустишь? В своё сознание? Тебе придётся мне довериться. Я чудовище, ты же помнишь об этом, надеюсь. Мало ли что я захочу сделать с твоим блестящим разумом, - он вдруг весело оскалился.       - Не пугай меня, я с тобой справлюсь. И не вынуждай упрашивать и называть тебя придурком. Делай, пока я тебе предлагаю сама.       Напряжение и тяжесть, которые так или иначе витали всё это время в сумраке подземелья, будто вылетели через оставленную открытой дверь наверху. Он подошёл к ней совсем близко, положил руки ей на плечи. Она не отвела взгляд.       - Ты снова права, Интегра. Только тебе. Всё, и до конца. Смотри, госпожа.       Вихрь, волна, соединение - и полное погружение в это: в его, её и в чьи-то ещё воспоминания. В чью-то жизнь. Тридцать лет назад.