Последний сон

Всё изложено именно так, как было, хотя ныне кажется невероятным.

Б. Стокер. «Дракула»

Часть I

Италия – Великобритания – Нормандия,

последняя осень второго тысячелетия от Рождества Христова

Нет ни сна, ни пробужденья, Только шорохи вокруг, Только жжёт прикосновенье Бледных пальцев нервных рук.

Э. Шклярский. «Мы, как трепетные птицы»

Глава 1

Суккуб

1

      Ему снилась женщина. Это было не просто странно, это было слишком странно. Ему давно уже не нужно было справляться с порывами и томлениями плоти, очень давно он принадлежал только Господу и Церкви. Это, честно говоря, не составило труда даже на первых порах, сразу после принятия сана. Молодость была слишком уж бурной, с перебором во всём, включая плотские удовольствия. К тому времени, как он встретил свою единственную любовь, он уже устал от всего этого. Её звали Кэрри [1]. Она была очень светлая, молодая и хрупкая. Она спасла ему жизнь, а потом она спасла его душу. Монахиня, преступившая для и ради него обет безбрачия, совершившая смертный грех прелюбодеяния. Для него и ради – зная, что находится практически на пороге встречи с Богом. Она дала ему Веру и ушла в Царствие Небесное. По крайней мере, он верил в то, что она на небесах, несмотря ни на что. После её смерти было очень легко расстаться со всеми остальными женщинами в мире, даже не встречаясь с ними. А потом его нашёл Тринадцатый отдел. Точнее, те, кто стали после секретным Тринадцатым отделом Ватикана. Стали уже вместе с ним.       Годы изучения богословия и латыни, годы совершенствования искусства воина, годы погружения в сакральные знания, накопленные Церковью за столетия, и в новые технологии. Годы убийств и годы молитв. И ещё долгие годы работы в сиротском приюте. Какие женщины? Где бы им было место в его жизни, даже если бы он не был святым отцом Александром Андерсоном – паладином Католической церкви? Он даже не думал о том, насколько легко для него было справиться с тем, с чем иные священнослужители, а порой даже монахи, так и не могли справиться.       Он давно жил так и чувствовал так. Беспощадный к врагам Церкви убийца. Фанатично преданный Вере каратель. Неуязвимый регенератор. Лучший боевик секретного корпуса Ватикана – отдела номер тринадцать «Искариот». Справедливый и любящий своих «оболтусов» воспитатель. Он был здесь, в сердце католицизма Ватикане, на своём месте. Никому и ничему не под силу было сдвинуть его, пошатнуть убеждения. И вот – на тебе: ему снилась женщина.       Какая-то странная выдалась осень. Сначала - нашествия нежити в Британии, заставившие поработать этих выскочек, переполненных гордыней протестантов. Но существование «Хеллсинг» - отступников от истинной веры, еретиков, кичливых и самоуверенных рыцарей Англиканской церкви, врагов и соперников - можно было пережить и переварить. А вот их главное оружие - адское отродье Алукард… Чёртов древний трансильванский вампир, жестокий кровопийца, «король нежити», вот уже сотню лет состоящий при Хеллсингах и уничтожающий себе подобных. (Эффективно, надо сказать, уничтожающий. И как им это удалось? Как такое в голову могло прийти, Абрахам Ван Хеллсинг?) Вампир стал для него задачей номер один с их первой встречи. Богомерзкая нечисть устроила ему показательные выступления, демонстрацию собственной неубиваемости. Александру казалось, что не-мёртвый вообще не относится к возможности отправиться в ад серьёзно. Ухмылки, улыбки, оскалы, подогревание его ненависти издевательскими, провокационными комментариями – Алукард делал битву игрой. И игра была хороша, но карты тут же спутал всплывший из небытия «Миллениум», вынудивший объявить перемирие и заявить о сотрудничестве. Между ними и «Хеллсинг». Между Максвеллом и Интегрой. Убить проклятого вампира временно (он искренне верил, что временно) не представлялось возможным. Правда, удалось разок врезать от души по обольстительно (другого слова подобрать он почему-то не мог) улыбающейся смазливой вампирской морде - просто выпустить пар. Хоть что-то. Но о расправе над нечистью сейчас и думать не приходилось: соглашение. И теперь ко всем странностям, неожиданностям и неразберихе прибавились эти сны.       Ему снилась женщина. Он не видел во сне ни её лица, ни фигуры: нечёткие контуры, ускользающие очертания. Снились прикосновения тонких изящных белых пальцев, снилось скольжение по коже прохладных мягких губ. И ещё - длинные струящиеся чёрные волосы, шёлковыми волнами ласкающие тело. Ощущения от снов были почти реальными. Да, он вспомнил Кэрри. Нет, снилась ему не она. Разве что у Кэрри тоже были тёмные волосы, но не такие длинные, не такие шелковистые. И прикосновения Кэрри были другими: Кэрри была мягкой и тёплой, а здесь - холод и огонь, энергия этого суккуба обжигала. Он, в общем-то, не боялся этих снов: поколебать его в вере было невозможно, а искушения – с ними можно справиться, а раз посылаются, значит, так надо. Господу видней. Он и суккубом-то это называл фигурально: уж кто, как не он, прекрасно знал признаки одержимости демонами. Их не было и в помине - просто искушение. Не требовалось вообще серьёзных вмешательств: он просыпался, насильно вырывая себя из царства сна, и молился. Обращение к Богу спасало: «суккуб» исчезал, и он спал после без каких бы то ни было сновидений – как обычно, как всегда. До следующей ночи.       Искушение. Странная осень…

2

      Квартиру ему предоставлял Святой Престол, подданными которого были все сотрудники отдела «Искариот». Жили они, конечно, не в Ватикане, а в светских кварталах, в Риме (исключение составлял только их глава - епископ Энрико Максвелл). Александр любил свой дом: старая улочка, узкая и тихая; соседи – люди на редкость бесшумные и нелюбопытные. Ну, тут Тринадцатый отдел постарался с подбором: ни одного коренного итальянца, двое мужчин и женщина, все одинокие, и каким видом деятельности они занимались, оставалось только догадываться, но то, что это была деятельность, о которой не рассказывают знакомым и не обсуждают на вечеринках, было очевидно. «Специальный» дом. Он сразу выбрал его из всех возможных вариантов. Третий этаж, прямо под крышей, одна просторная комната-студия (предыдущий жилец соединил две комнатушки и ещё кухню в одну), большая ванная и большие окна. Минимум мебели - только самое необходимое. Собственно, всё. Больше ему было не нужно. Он, вообще-то, приходил сюда только спать да и то не каждый день: бывало, что дневная работа плавно переходила в ночную. Но жилище своё всё-таки любил. Он и Италию любил, как ни странно, эту шумную, жаркую, летнюю страну, так не похожую на родину. Родина… Он жил там только в детстве. Потом были безумные годы в безумных же Штатах. Потом Европа, в основном, южная. Он плохо знал свою землю, хотя был во многом её истинным сыном – северянином: и своей внешностью и северной статью; и холода он переносил легко, когда приходилось; и своим воинским духом. Много чем. А Италия была полной противоположностью ему. Обжигающие взгляды блестящих глаз; громкая, быстрая речь и активная жестикуляция, как будто без размахиваний руками не донести до собеседника смысл сказанного; сбивающая с ног экспрессия, яркая одежда и яркая сексуальность - такие они, жители южных стран. Он провёл здесь большую часть своей долгой жизни. Может, привык?       Последнее время заданий для него лично не было. Хайнкель с отрядом металась где-то по Ближнему Востоку, прекрасно управляясь без него. Он всегда был на связи с ней, был в курсе. Они справлялись. Нечисть в Британии притихла, а то, что заявляло о себе, сразу же ликвидировалось силами «Хеллсинг». «Суккуб» не появлялся в его снах уже пару дней. Состояние было редким для него - расслабленным.       В доме было тихо, и на лестнице ему никто не встретился. Войдя к себе, он тихо закрыл дверь, снял плащ и подошёл к окну. Тёплое, осеннее, всё ещё очень щедрое солнце уже почти село. Сумерки за окнами были дымчато-синими, безветренными. Ночь наступит быстро. Надо пользоваться временным затишьем на всех фронтах: задёрнуть жалюзи, в ванную и спать. Пара спокойных дней (даже мальчишки в приюте сегодня вели себя на удивление послушно) и ночей – странная редкость. Странная осень…       Тёплые струи воды расслабляли ещё больше, ласкали тело, как волосы незнакомки из сновидения. Стоп! Это что ещё за суккубы наяву? Он встряхнулся, гоня наваждение прочь. Et ne nos inducas in tentationem, sed libera nos a malo. Amen. [2] Вытираться насухо он не стал: хотелось продлить ощущение свежести, - обернул полотенце вокруг бёдер и вышел в комнату.       Чужое присутствие он почувствовал сразу. Свеча, горевшая на столике у зеркала, потухла, по комнате прошёлся сквозняк, обдав холодом. Откуда? В противоположном углу сгустилась тень. Плотная, чернее чёрного, тьма, не имеющая пока очертаний, колышущаяся. Реакция была молниеносной: штык появился в правой руке моментально. Пока хватит и этого.       - Брось железку, Искариот. Сегодня я пришёл не драться, - глубокий, низкий голос, не узнать который было просто невозможно (уж он и рад был бы сейчас ошибиться). - Ну, что? Дождусь ли я позволения войти? [3]       Не дожидаясь ответа, Алукард материализовался в тёмном углу, снял шляпу, изящно бросил её в стоящее у стены кресло, тряхнул головой, рассыпав волосы по плечам, и вперился в Александра немигающим взором красных глаз. Ухмылка на ненавистной вампирской роже была крайне гнусной. Возмущённый столь бесцеремонным вторжением, наглым и смелым (перемирие, не перемирие, но с тобой мы друзьями, захаживающими друг к другу в гости без приглашения, точно не станем, вампир), Александр прорычал сквозь зубы:       - Что тебе надо, нежить?       - Говорю тебе - брось свою железку. Я складываю оружие, - вампир достал из-под плаща обе свои пушки, медленно, не отрывая взгляда от Андерсона, как в полицейском боевике, положил их на пол и встал снова в полный рост, подняв руки вверх.       - Что за комедия, вампир? Говори, зачем ты припёрся ко мне, и уматывай, пока я в состоянии ещё себя сдерживать, - но штык всё-таки убрал.       - Хе, так-то лучше, - Алукард скинул плащ в то же кресло, куда до этого отправилась шляпа, и снова уставился на Андерсона.       Взгляд был изучающий, скользящий медленно, сверху донизу. Мне кажется, или он меня оценивает? Тьфу, пакость не-мёртвая! Пусть смотрит. Ждём.       - Красивое тело, Андерсон. Со-вер-шенное. Будь я Микеланджело… - сверкнул глазами, и опять этот нахальный оскал.       - Ты – не Микеланджело. Говори, зачем пришёл. Неужели поболтать о моём теле? – и тоже хищно оскалился.       - Неудивительно, что мне хотелось тебя раздеть с первой же встречи, - как будто не обращая внимания на сказанное хозяином квартиры и, собственно, тела. И почти плотоядно облизываясь: – Не разочарован. Скорее – наоборот.       - Ты спятил, нежить? – Александр был удивлён, поймав собственное ощущение: гнев отступал, уступая место желанию рассмеяться в голос. А ещё лучше – рассмеяться, подойти и дать нахальной твари по шее. – Если насмотрелся, и других дел у тебя ко мне нет, то прекращай скалиться, собирай свой арсенал и вали отсюда. Ночь. Люди ночью спят.       Шёпот: «А что ещё делают люди ночью? Никогда не задавался вопросом?» - раздался вдруг очень близко, над ухом. Алукард оказался за спиной столь быстро и неожиданно, что Андерсон подумал: «Один – ноль, вампир. А драться всё-таки придётся».       - Попробуй, - низкий смешок из-за спины. – Ты сейчас не сможешь даже просто пошевелиться. Я же сказал, что не собираюсь драться с тобой сегодня.       Понимание пришло слишком поздно: тени! Его тени, его части. Тени оплетали руки, ноги, тени обнимали за талию и держали - держали крепко, с нечеловеческой силой. На плечи легли руки вампира, скользнули вниз, поглаживая бицепсы, двинулись ниже, сжали запястья. Алукард притянул его к себе, прижался сзади всем телом и, целуя в шею, прошептал:       - И что ты теперь будешь делать, католик? – неизменно-насмешливо… с придыханием?       - Убью, тварь! – гнев, ненависть, злоба на себя от бессилия что-либо прямо сейчас изменить.       - Обожаю твою ненависть. Она безупречная. Это чертовски возбуждает. Убьёшь. Потом. После. Если захочешь. А пока, - губы скользнули по плечу, рука обвилась вокруг обнажённого торса, прижимая сильнее, вторая опустилась на бедро, - я бы на твоём месте постарался расслабиться и получить максимум удовольствия.       Александр почувствовал себя беспомощной жертвой чокнутого маньяка-насильника, но тут же опомнился. Ну, нет, не дождёшься!       - Нет, расслабиться – явно не твоё, - Алукард рассмеялся. – Что ж? Гордость – дело хорошее. Но пока ты в моих руках. И посмотрим, надолго ли тебя хватит.       Поцелуи вампира были бы холодными, если бы не были… обжигающими. Тонко, за ухом, облизывая, присасываясь, задерживаясь губами, в шею, плечи. Прикосновения сильных рук с длинными изящными пальцами, сначала лёгкие, а потом всё более настойчивые поглаживания по груди, животу, ягодицам, по бёдрам. Шёлковой волной ласкали тело чёрные волосы. Прерывистое дыхание. Александра кинуло в жар от внезапного озарения: «Твой суккуб оказался инкубом. Нарочно не придумаешь». Он бы засмеялся, если б мог. Тело отказывалось подчиняться, тело говорило «да» этим губам и рукам, предавало его быстрее, чем ему хотелось бы. Хотелось? Намного быстрее.       Алукард с нажимом провёл острым, чуть шершавым языком по спине – от шеи по линии позвоночника, ниже, до кромки полотенца, руками двигаясь следом, вниз к бёдрам, повторяя контуры фигуры, переместился из-за спины, опустился на колени, прижался щекой к бедру, потёрся о него (волосы… шёлк…), обнимая за ноги, и сорвал зубами полотенце. Взгляд снизу вверх, лихорадочный блеск (или это игра света и тени от почему-то опять вспыхнувшей свечи?) красных глаз из-под длинной чёлки, и бархатный шёпот: «Алекс…» От звука собственного имени, произнесённого этим существом вот так, вот сейчас, Александр почувствовал головокружение и жар в груди, разливающийся по телу к низу живота и там превращающийся в сладкое ноющее ощущение. Вампир медленно провёл языком по внутренней стороне бедра и вдруг впился губами в тело, целуя жадно, словно получив что-то вожделенное, что было очень долго недоступным. Выше. Настойчивым умелым языком по стоящему члену, чувственно, ещё и ещё, рукой лаская мошонку, второй ведя от бедра к ягодицам, приближая к себе. Выше. Вылизал головку, влажно, с наслаждением сомкнул губы, начал сосать, интенсивнее, глубже, ускоряясь, распаляясь. Распаляя. Александр запрокинул голову, задыхаясь от наслаждения, и понял, что тени уже не держат (как давно?), когда запустил руку в густые мягкие волосы. Отрезвление? Нет, отрезвления не было - только сумасшедшее желание, перемешавшееся с вернувшейся яростной злостью. Он грубо оторвал вампира от себя, парой сильных рывков разодрал на нём одежду, бросил на кровать, прижал, скрутил, резко развернул спиной к себе. Удивление тому, что сопротивления нет, мелькнуло и сгинуло, поглощённое страстью. Он обхватил Алукарда, дёрнул нетерпеливо к себе, разводя его ноги коленом, провёл руками по точёным узким бёдрам, приближая, устраиваясь, и не вошёл - ворвался, не сдерживаясь, не щадя, рыча от удовольствия, схватился за длинные волосы, потянул на себя, двигая себя глубже, ускоряясь, распаляясь. «Да, давай, - срывающийся низкий голос. – Ты не представляешь, как я этого ждал». Дальше было всё равно. Два – ноль, нежить, ты получаешь то, чего хотел. Инстинкт затмил разум, и победа перестала иметь значение. Только зверское удовольствие и неистовый темп. Слететь с катушек от его гибкости и узости… И рука, направляющая руку, и стоны, и ритм, и дрожь, и крик кончающего вампира, сводящий с ума. …и, слыша собственное имя, рехнуться окончательно. И - ближе, ещё, на себя, на полную длину... Ещё пара фрикций, пара толчков, пара ударов сердца. Оргазм. Не выходить из него, не отпускать его больше никогда. Вышел. Отпустил. Лёг на спину, положив руку на лоб. Мыслей – ноль. Только не думать.       - Теперь можешь убивать, - всё ещё неровным голосом.       - Заткнись, нежить, - хрипло и тоже неровно.       - Хе! А ты далеко не девственник, святой отец. Впрочем, об этом я тоже подозревал. И размерчик… Ух! Снова – не разочарован. И снова - не ошибся.       - Я тебе сказал заткнуться, великий знаток человеческих душ. И анатомии.       - Ну, что-то я действительно понимаю. В душах уж точно, - лёгкий смешок. – Побежишь завтра на исповедь? А, грешник?       - Слов ты явно не понимаешь.       Александр развернулся и отвесил вампиру мощную оплеуху. Тот почти обиженно покосился, но сразу же задорно и азартно оскалился:       - Эй, Иуда, а ты всех своих… хм… возлюбленных лупишь после секса? Или такая честь оказывается только избранным?       Борьба между желанием заржать над абсурдностью происходящего и разнести всё в клочья от злости закончилась. В пользу смеха. Отсмеявшись, Александр обнаружил вампира уже одетым, сидящим на краю постели и с нескрываемым интересом на него смотрящим. Что его дёрнуло? Он дотянулся, привлёк Алукарда к себе. Губы скользнули по прохладным губам, вампир тут же отстранился и, очень пристально глядя в глаза, медленно, разделяя слова, произнёс:       - Теперь спи, Искариот. Ночь.       Когда он проснулся, было ранее утро. Тело было изумительно лёгким. Он спал недолго, но чувствовал себя абсолютно выспавшимся. В комнате никого и ничего постороннего не было. И никаких следов ночного безумия тоже не было. Свеча на зеркале истлела. Александру вдруг показалось, что вся прошедшая ночь была сном. Он был почти уверен в этом - ничего не было, сон, морок. Нужен душ и желательно холодный. Он спустил ноги с кровати и непроизвольно чертыхнулся. Не от боли: он к ней привык и практически не замечал, тем более такую, - от неожиданности. Весь пол вокруг кровати был усыпан тёмно-красными, а по краям идеальных лепестков почти чёрными розами с невообразимо длинными и острыми шипами. «Шутник! И что мне с ними делать? Поставить в вазу, которой у меня нет?» - Александр расхохотался: «Спасибо, что хоть не терновые кусты». От этой мысли почему-то стало не по себе, и что-то больно кольнуло в груди - там, где у людей положено находиться сердцу. Миг - и странное чувство прошло, снова стало легко.       Он пошёл в душ, потом быстро собрался. Хотелось свежего и крепкого кофе - успеет забежать в кафе на углу, где старый хозяин, неизменный Сильвио, встретит его неизменным же: «Бон джорно, падре Алессандро! Как обычно: очень крепкий и очень сладкий?» После – к детям. Отличный солнечный день.       Странная осень…

***

      Он не пошёл на исповедь. Неожиданный раунд игры был проигран, кажется, вчистую: не важно, кто кого трахнул, а вот кто кого поимел сомнениям не подлежало.       Три – ноль, вампир.