Последний сон

Глава 2

Зелёный остров

      Ясное осеннее утро, столь удачное для епископа Максвелла, было таковым не для всех. В цокольном этаже и подземных помещениях того же здания, которое столь спешно покинул глава Тринадцатого отдела, не было слышно звонкого смеха очаровательных туристок, туда не проникали ни хвойный и лиственный запахи, ни яркий солнечный свет. На нижнем уровне строения не было слышно даже трелей телефонных звонков, а шаги персонала были редкими и уж точно не торопливыми. В камерах смертников тайной тюрьмы Тринадцатого отдела не было места для смеха, света, шума и суеты.       Для мира Святая Инквизиция и её костры канули в Лету, оставив после себя многочисленные истории и мифы, героев, антигероев и мучеников. Для католиков существовала ныне Конгрегация Доктрины Веры, действующая в реалиях конца двадцатого века. Как так получилось, что в процессе развития и реорганизаций Церкви из названия конгрегации сначала исчезло слово «Верховная», а после даже «Священная» – то отдельная и долгая история. Менялся мир, сменяли друг друга эпохи, и неминуемо ослабла роль церкви в новом обществе нового мира. И кто бы стал спорить, что мир изменился к лучшему? Кто-то стал бы, безусловно. Для посвящённых тайная тюрьма тайной инквизиции Римско-католической церкви существовала - вопреки официальному и всем известному. Впрочем, термин «инквизиция» не особо жаловали даже в Ватикане (почти все, за редкими исключениями, к коим принадлежал Максвелл, частенько величавший себя именно инквизитором, а не как-то иначе). Да и сфера внимания и влияния современных инквизиторов сузилась – уже некуда: преступления против Веры обнаруживались ныне в большинстве случаев в рядах служителей этой самой веры. И как бы ни хотелось Максвеллу расширить круг и увеличить списки - мир изменился. Возможно, и к лучшему.

***

      Узник сел на пол своего последнего – казённого – дома и прислонился к стене спиной. Был он очень юн, совсем мальчишка с виду, и хрупок. Одежду его составляла ряса-рубище, на ногах – мягкие тапочки, похожие на спортивную обувь, но без шнурков, а тонкие изящные руки, которые он вытянул вперёд и положил на колени, сковывали браслеты какого-то чёрного блестящего металла.       Узник закрыл глаза. Со стороны могло показаться, что он уснул, а его и одолевала дрёма - полусон, полуявь. Он знал, что скоро умрёт. Ему не было сейчас больно, но было горько, как от того - первого приготовленного им самостоятельно - отвара, где он, напутав с ингредиентами, получил вместо успокоительного очищающее. Он усмехнулся, не открывая глаз: вместо релаксации – рвота, вместо любви - смерть. Он не боролся со сном, но и не засыпал: просто проваливался то ли в прошлую жизнь, а то ли в иную реальность. Ему виделся сверкающий росами, окутанный туманами, орошаемый дождями, ласкаемый солнцем Зелёный остров. И ещё – маленький дом и красивая, словно эльф, тонкая, белокожая, темноволосая и синеглазая женщина. Он помнил, что это его мать. Она смеялась и тянула к нему руки, раскрывая объятия. Ему виделся высокий, крепкий, загорелый мужчина с жёсткими чертами лица и светло-рыжими короткими волосами. Мужчина тоже смеялся, подхватывал его на руки и подбрасывал к небесам. И не было ничего мягче и надёжнее этих грубых рук. Мужчина был его отцом. Ему виделся ещё кто-то, он не помнил – кто, с кем уходил отец. И сначала он возвращался, а потом – всё реже, а потом как-то раз он не вернулся, и мать перестала смеяться. Ему виделись похороны, и старая церковь, где он часами неподвижно сидел, слушая орган, и слушая проповеди, и слушая тишину. А ещё – незнакомец в дорожном плаще, появившийся будто из ниоткуда, и то, как он ушёл за этим незнакомцем. Ему виделось, как Зелёный остров растворяется, тает в туманной дымке, исчезает из вида. Ему виделось мерцание свечей и книги, лаборатория и ловкие руки учителя. А ещё – чьи-то ярко-зелёные глаза.       Дверь к камеру смертника медленно отворилась, и узник вздрогнул, слыша своё имя, недовольный тем, что его видения прерваны, и приоткрыл глаза.

***

      - Киллиан!       Голос вошедшего в камеру не был громким, но в нём звенела жесть. Юный заключённый вздрогнул, открыл глаза, встрепенулся, делая попытку вскочить, но тут же сел на прежнее место, в отчаянии от собственной слабости. Вошедший в камеру человек приблизился и встал над юношей, глядя на него сверху вниз. Человек этот был роста чуть выше среднего и очень складен. На нём было церковное облачение кардинала. Черты лица его иначе как благородными назвать было трудно, хотя идеальными они не были, но в молодости, судя по всему, он был из тех мужчин, что привлекают женщин сочетанием ума и живости и одновременно некоторой загадочности и недоступности. Сколько лет ему сейчас, определить было трудно, но был он отнюдь не молод, хотя и стариком его вряд ли кто осмелился бы назвать: ни в развороте его широких плеч, ни в прямой спине, ни в посадке головы не было ни намёка на дряхлость, а взгляд серых, со стальным блеском глаз был острым и прямым. Руки его были изящны, сильны, средний палец правой руки украшал перстень с огромным рубином, на левой – россыпь бриллиантов и сапфиры.       - Здравствуйте, учитель, - узник снова попытался встать, снова безуспешно. – Простите: что-то меня совсем развезло.       - Ты называешь меня учителем?! Разве я учил тебя использовать твой дар во вред друзьям и на благо врагов? – жесть в голосе посетителя в кардинальском одеянии сменилась сталью.       Юноша вздохнул, подняться больше не пытаясь, склонил голову:       - Ваше Высокопреосвященство.       Кардинал наклонился, приподнял голову узника, принуждая того смотреть в глаза, продолжил:       - Ты пошёл по стопам отца! - он сделал небольшую паузу, сверля юношу глазами, отпустил его, снова выпрямился. - Как ты мог? Как ты мог – после всего, что ты пережил и познал?       Он замолчал. Грудь его вздымалась, на скулах заходили желваки. Он явно был не на шутку разгневан и явно сдерживал себя, сжимая кулаки, впиваясь ухоженными ногтями себе в ладони.       - Ваше Высокопреосвященство, - тусклый и усталый до того голос заключённого зазвучал теперь живее, приобрёл глубину, окрасился интонациями, - я знаю, что мне нет оправданий. Я не прошу о снисхождении к себе, но покорнейше прошу… - он запнулся, сглотнул и всё же выпалил: – Мой отец был борцом за свободу.       - Дерзкий мальчишка! Твой отец был убийцей. Террористом, Киллиан! Какими бы благими идеями, правильными словами и праведными намерениями ни объясняла ИРА [1] свою деятельность, дорога их вела в ад.       Тот, кого кардинал назвал Киллианом, покачал головой:       - Нет. Мой отец был бойцом. Простите… учитель.       Он вскинул голову, он сверкнул глазами (большими и синими - как у женщины из видений), медленно поднялся и стоял теперь напротив своего учителя, и смотрел на него, ничего более не говоря. Странное дело, но выражение лица высокопоставленного посетителя на глазах смягчалось, стальной блеск во взоре потух, взгляд сначала стал спокойным, а после и вовсе потеплел, он сделал шаг вперёд и порывисто обнял молодого человека, прижал к себе, бормоча: «Упрямый осёл». Юноша всхлипнул. Некоторое время в камере было тихо. Кардинал, наконец, разжал объятия, совладав с нахлынувшими чувствами, и, будучи уже совершенно спокойным, предложил: «Присядем всё же. Сдаётся мне, разговор нам предстоит долгий», - и первым двинулся в сторону нар. Узник молча последовал за ним. Они молчали ещё какое-то время, сидя рядом, может, мысленно молясь, а, может, просто раздумывая, кто же начнёт разговор, с чего его начать. Киллиан заговорил первым:       - Учитель, вы сказали, что я пошёл по пути отца. Что вы знаете?       - Я имел в виду только то, что ты готов был пойти на убийство. Знаю? Думаю, что лишь догадываюсь. Я не жду от тебя оправданий – не за тем я здесь. Я хочу правды.       Киллиан подогнул одну ногу под себя, обнял колено другой руками, согнулся, положив подбородок на руки.       - Вряд ли правда изменит что-то, - он горько усмехнулся, но тут же исправился: – Нет, я ни на что не рассчитываю. Я расскажу, - он призадумался, хмурясь. - Вот только не знаю, с чего начать.       - Пожалуй, я смогу тебе помочь, - кардинал обернулся к ученику, взял его за руку, провёл пальцем по блестящему металлу, обнимающему тонкое запястье. – Это они используют, чтобы связать способности?       Киллиан кивнул. Кардинал покачал головой и продолжил:       - Исправь меня, если я не прав. Дополни меня, если я прав. Ты не предавал Веру. Ты не вступал в сговор с нечистью. Ты просто хотел уничтожить то, что тебя мучило.       Юноша посмотрел на учителя, слабо улыбнулся:       - Всё так. Всё началось, когда вы отправили меня в приют – помните того заболевшего мальчика? Все испугались. Это была холера.

***

      - Да, это был маленький индиец, сирота из Гоа, которого только-только доставили. Испугаться было немудрено: холера, в наше время, в Италии? Они сначала даже не поверили – руководство приюта. И это была моя первая миссия, и я был несказанно благодарен вам за оказанное доверие. Я помню, что немного нервничал, но справиться оказалось легче лёгкого. Я впервые тогда осознал, прочувствовал силу Знания и Искусства. Я отказался от предложенного мне чая, хлебнул простой воды и помчался обратно, к вам, окрылённый тем, что спас, как минимум, одну жизнь. Я споткнулся на лестнице, уже на улице, и, как я не сломал себе шею, одному Господу ведомо. Всё произошло так быстро, что я и испугаться толком не успел, пошевелился, понял, что кости целы, что отделался ушибами, и тут же услышал низкий хрипловатый голос: «Ты цел, святой отец?» Да, именно так – «ты» и «святой отец». Я поднял голову и упёрся взглядом в протянутую руку, ухватился за неё, не раздумывая, и оказался на ногах. Незнакомый священник был очень высоким, выше, чем отец, и был таким же крепким, и таким же загорелым, а руки у него были такие же грубые и надёжные. Я так тогда подумал. Про руки: что они грубые, но мягкие. Знаете, он больше ничего не сказал, усмехнулся, поняв, что я норме, и пошёл вверх по лестнице ко входу. Я, кажется, промямлил «Спасибо» вслед, но тут же опомнился и, не вынеся никакого урока из столь удачно завершённого падения, понёсся к вам на прежней скорости. Я не знал, кто этот человек, протянувший мне руку, почему у него шрам на лице, что он делал в приюте. Я даже на время забыл о нём: к обучению у вас добавились тогда и практические задания, порой очень ответственные, что поглощало всё моё время, и иногда я жалел, что в сутках всего лишь двадцать четыре часа. То, что нам уготовано, нам не дано знать, но оно обязательно случается, по воле ли Бога или другой силы. Я столкнулся с ним вновь. Точнее: не столкнулся, а увидел его снова. Лицом к лицу я с ним после того случая (сколько уже лет назад?) не сталкивался. Честно говоря, я бы скорее сделал всё, чтобы избежать столкновения, если уж на то пошло. Но пока не об этом. Как-то я улучил минутку и решил пройтись по нашим садам. Задумался над разучиваемым мною тогда заклинанием, почему-то (редкий случай) с трудом мне дававшимся, и не заметил, как забрёл в дебри старых садов. К удивлению своему, я обнаружил, что я там не один, сначала услышав голоса. Два голоса. Я скрылся с тропинки за деревья (не желая, по своему обыкновению, попадаться приближающимся людям на глаза), чтобы переждать, пока они пройдут, а после уже возвращаться обратно. Конечно, его я сразу вспомнил. Второго я знал: это был епископ Максвелл. Они прошли мимо, я подождал, пока они скроются из вида, выбрался из своего укрытия, зная теперь, как зовут этого человека, и понимая, что страшно заинтригован: приют, шрам, ещё и Максвелл в придачу, с которым он разговаривал… ну, как с равным, что ли. Я полагал, что всё это выветрится, как и в прошлый раз, но зря: он не выходил у меня из головы. И я узнал про него всё, что можно было узнать. Сказать что я был впечатлён – не сказать ничего. И у меня долго не укладывалось в голове сочетание в нём несочетаемых, казалось бы, черт, и тут я вспомнил отца, и всё сразу встало на свои места. Ну, то, как руки могут быть одновременно грубыми и мягкими.       Киллиан замолчал. Он смотрел не на слушателя, а поднял глаза к потолку, сначала будто даже улыбаясь, но тут же по лицу его пробежала тень, и появившаяся ненадолго нежная улыбка исчезла. Кардинал не спрашивал ни о чём, не подталкивал к продолжению, но продолжал держать его за руку. Наконец юноша заговорил снова:       - Я никому, конечно же, не говорил об этом, но вовсе не потому, что ощущал это как некую порочащую меня страсть. Не было тогда ничего порочного в моём к нему интересе (назову это так). Это было похоже на маленькую тайну, что бывают у… у детей. Я стал следить за ним. Нет, не в прямом смысле, конечно: за его деятельностью, а когда была возможность, смотрел на него - издали. Кто-то стал бы искать случая встретиться, попасться на глаза, я же, напротив, избегал прямых столкновений: меня смущало моё увлечение этим человеком, а ещё я помнил его взгляд – сначала серьёзный, а после немного насмешливый, но всегда хищный, и почему-то совсем не хотел ещё раз смотреть ему в глаза. В нём есть что-то… Прямолинейное, безыскусное, но очень напористое и… Не порочное, нет… Притягивало - естественное, природное, что ли, очень мужское. Находясь рядом, будешь всегда чувствовать себя защищённым. Так мне думалось. Ему очень подходит его имя. Я бы очень смутился, если бы тогда, пребывая в детских иллюзиях, столкнулся с ним, - Киллиан осёкся. – Простите, учитель, за эти откровения. Всего этого больше нет, я просто должен был объяснить… Одним словом, всё это было невинно, как желание подержать за руку – вот как вы меня сейчас держите. А потом всё кончилось, перевернулось вверх тормашками и обрушилось. «Невинность», ха!       Киллиан прервался и обернулся к учителю.       - Я познал ненависть, - он сказал это тихо-тихо, и глаза его загорелись лихорадочным огнём. – Учитель, я заранее вынужден принести извинения за то, о чём я сейчас буду говорить. Я постараюсь, но не уверен, что способен буду… выбирать выражения при этих воспоминаниях. И я опасаюсь, что оскверню ваш слух этой… мерзостью, - выдавил он и запнулся.       - Алукард, да?       Киллиан вздрогнул и, округлив глаза, в недоумении прошептал: «Откуда вы… Как?!»       - Этот бой дорого ему обошёлся. Ты почти добился того, чего желал для него. Ну, ну, не дёргайся: я не сужу тебя, просто констатирую, - кардинал погладил руку юноши, успокаивая. - Когда-то именно я сделал его таким, какой он сейчас. Теперь мне пришлось восстанавливать всё, что было нарушено. Это было неизбежно - в процессе я был в его мыслях, в его сознании. И даже, пожалуй, в его подсознании. Я увидел достаточно. Надеюсь, это моё знание поможет тебе закончить рассказ столь же откровенно, как ты его начал. Ну, что, тебе легче? Сможешь рассказать, как узнал ты?       После недолгой паузы: «Смогу. Вы снова помогли мне, учитель», - и лихорадочный блеск в синих глазах угас, и Киллиан продолжил своё повествование:       - Нечисть появилась в моей келье неожиданно – просто возникла из воздуха. Мне не спалось, и я, по обыкновению, использовал бессонницу с пользой. Я читал, когда оно… он вдруг оказался сидящим на моём письменном столе - белобрысый подросток, красивый и очаровательный, соблазнительно улыбающийся, глядящий на меня огромными лиловыми глазами. Чертовщину эту (простите меня, учитель) довершали торчащие из его густых волос кошачьи уши.       - Шрёдингер, - вклинился в рассказ кардинал и пояснил: - Его имя. Оборотень. Очень интересный, хм, экземпляр. Впрочем, его генезис к делу не относится. Я прервал тебя. Прошу, продолжай.       - Да, наверное, сложись всё иначе, я бы с большим интересом послушал ваш рассказ о нём. Он неубиваем. И он вездесущ. Что там святая вода! Я пытался даже испепелить его! Тщетно. Он исчезал и появлялся вновь. Я знаю, откуда он: про это он мне поведал. Это была попытка вербовки? Вряд ли, как я сейчас понимаю. Зачем им это? Не с нами у них война, ведь так? Не мы – их цель. Но, как часть игры, в которую мы всё же вовлечены… Как союзники (пусть временные) этих протестантов, - он поморщился, - мы их интересовали. Да - они добились ровно того, чего хотели добиться: он самый сильный. Почти добились, - он горько усмехнулся. – Или это было его личной инициативой и забавой, этого кота? Я не знаю. Я не знаю также, откуда им стало известно о моей тайне. Наверное, следили, искали слабые места и звенья – при таких-то возможностях это вовсе не сложно. И мне бы игнорировать его (раз уж я не могу его уничтожить), но я словно рассудок потерял, когда услышал знакомое имя. После того, как он мне рассказал… Показал… Я не поверил ему сначала: если уж технические средства простых смертных позволяют изготавливать фикции, практически не отличимые от истины, то что говорить о возможностях магических существ (или кто он там?). Мне пришлось поверить, когда он перенёс меня туда непосредственно (я не мог не узнать ту улицу и тот дом, и те окна на верхнем этаже, и это уж точно не было мороком), где я всё увидел собственными глазами. Потом я оказался снова в своей келье, кот исчез, всё так же улыбаясь, я метнулся в ванную, и меня вывернуло, - Киллиан запнулся и снова заговорил, сбивчиво, неровно: - Нечисть смутила мой разум. А с моей душой начало твориться невообразимое. Мне думалось о том, о чём я прежде и помыслить не мог. Моё воображение рисовало сладострастные сцены, я видел сплетение тел и во сне, и наяву. Я постоянно видел это: алебастр и бронза. И слышал вздохи, стоны и горячий шёпот. На какое-то время я вообще перестал различать, где сон, где явь: я проваливался в эти видения. Алебастр и бронза… Мне было тошно, и одновременно мне хотелось быть там, где был… алебастр. Я просыпался в поту… Нет, не могу, - голос сорвался.       - Ты не исповедовался? Так. Почему ты не сказал мне? Почему? – кардинал с жаром вцепился в руку юноши.       - Мне было стыдно, - Киллиан сказал это уже ровным голосом. – Я был сам не свой. Я думал, что работа позволит забыться. Рано или поздно. И я уж точно не думал о том, что творится с ним, и чем это всё грозит нам и… его душе.       - Как я сам не заметил? – будто не замечая ответа, бормотал кардинал, отпустив руку ученика и схватившись в отчаянии за голову. - Нет, я видел, что с тобой что-то происходит. Блеск в глазах и тени под глазами… Не придавал значения, старый идиот.       - Учитель, не стоит, - глубокий голос вновь задрожал. - Обвиняя себя, вы вынуждаете меня чувствовать себя ещё хуже. Прошу вас.       Кардинал хотел было что-то возразить - в глазах его снова сверкнула сталь - но быстро взял себя в руки и промолчал, давая возможность завершить рассказ.       - Я возненавидел его. Возненавидел за надругательство над Верой, за свои муки, за свою пошатнувшуюся стойкость, за уничтоженную чистоту, поруганную любовь. Мало того, что мы объединились с надменными протестантами, играя на вторых ролях – это хоть как-то можно объяснить: политика – дело нечистое. Но этот… Эта нежить, что состоит у них на службе! Сначала вступить в союз с дьяволом, а после оказаться с ним в одной постели – это ли не скверна? Не предательство? Иуды, оправдывающие своё название! – Киллиан презрительно фыркнул. – Я живу с тех пор с огромной дырой в сердце, а ненависть разъела мою душу. Мне казалось, что я успокоился, что стал холоден и рассудителен, только сейчас я понимаю, что всё, абсолютно всё делал в горячке. Вы спрашиваете, почему не исповедовался, почему не рассказал вам? Учитель, я ведь даже не подумал об этом. Кот, к слову, не появлялся, пока меня терзали искушения, но, я уверен, следил за мной, потому что объявился сразу же, как мною овладела ненависть. Я не пытался прогнать его, я вообще делал вид, что его нет, но это не значит, что я его не слушал. Он был краток на этот раз и исчез быстро, улыбаясь своей демонической улыбкой, которая, как мне померещилось, ещё висела в воздухе, когда его в келье уже не было. Всё, что он сообщил мне, это место, где будет потеха, и день, когда она намечается. Вы могли бы спросить меня, почему я не ринулся тут же к Максвеллу? Нет, я не думал тогда о том, что меня сочтут сумасшедшим, услышав подобное донесение. Я был свято уверен в том, что всё, что сказал кот, произойдёт: нечисть совсем заморочила мне голову, я ВЕРИЛ врагам, будучи в смятении от того, что творят те, кто должен этим врагам противостоять. Епископа Максвелла, к которому я и прежде относился настороженно, к тому времени я тоже ненавидел. Я ждал и наблюдал. Моё преступление началось, когда я использовал свои возможности, чтобы подключиться к телефонам и компьютерам главы Тринадцатого отдела. Вы же понимаете, что это вовсе не проблема для таких, как мы. Вас в Ватикане не было уже с неделю, и я счёл это добрым знаком: у меня была относительная свобода действий. «Добрый знак», – он криво усмехнулся. – Сначала я узнал о событиях в Авранше. Но это было не то – не то место, что назвал кот, и я продолжил слежку, испытывая нервозное нетерпение. Я уже знал и о прибытии туда «Хеллсинг», и о том, что этот вампир тоже там, когда раздался звонок, сообщающий о нападении на Мон-Сен-Мишель. Я тут же сообразил, кого подключит Максвелл в экстренной ситуации. Я не стал слушать их разговор, мне всё было ясно. Я начал расправу. У меня не было никакого плана, он рождался тут же, я действовал ситуационно. Для начала мне нужно было нейтрализовать команду, особенно - этих безумных, диких девиц. На периферии сознания трепыхнулось: «А как же твои братья, закрытые там, в крипте? Кто поможет им, если умрёт он?» И я тут же осадил себя, понимая, что у меня свет клином сошёлся на этом человеке. Действие моих заклятий было конечно. Они бы успели. К тому же, был я сам. Как бы я стал объяснять своё присутствие там, я тогда не задумывался, но свою силу я оценивал вполне здраво: я бы справился. Итак, поработав со средствами связи, я полетел в Мон-Сен-Мишель. Я пообщался с этим высшим, не показываясь ему на глаза, телепатически. Я сообщил ему, с кем ему предстоит сражаться, он рассмеялся, сказав, что лучшего он не мог и пожелать, и пообещал найти и убить меня после того, как победит его. Зачем мне нужен был этот контакт? Хотел позлить и раззадорить, но также успел прощупать способности, оценить силы: к концу разговора я знал, что кот не солгал и об имеющейся напарнице, и о его оружии, и даже об их общем количестве - перевес в их пользу был налицо. Я хотел было уже выбрать удобную позицию для наблюдения, и тут меня осенило: Авранш близко. Нет, я не был уверен, что вампир Хеллсингов узнает о происходящем (и тут Максвелл с его честолюбием сыграл мне на руку), но – если? Я должен был предусмотреть все варианты. Так возник щит. Я дождался прибытия моей цели и сотворил защиту. Я был доволен собой: мой щит, безопасный для людей, не препятствующий их проникновению, должен был не только не пропустить вампира внутрь, но не дать сбежать тем, кто захочет вырваться наружу. Защита была очень надёжной, учитель, хоть я и работал в спешке. Я просто не мог знать, что эта тварь настолько сильна, - Киллиан скривился. – Итак, я наблюдал. Я видел всё. Я никогда до того не видел, как он… работает. Я, как заворожённый, смотрел на их смертельные танцы. И я ничего не мог поделать с собой, ловя себя на том, что с головой погрузился в это: в его движения, его ярость, его уверенность, его мощь и скорость, - погрузился и тону, и что я восхищён до дрожи, что испытываю вновь то же самое… вожделение. И я, желающий ему до того только одного – гибели, во время боя хотел, чтобы он победил. Я потерял бдительность, я даже не заметил, как те трое подошли к крепости. Да и что я мог бы сделать? Вступить в схватку с… – он выдавил наконец из себя ненавистное имя: - С Алукардом? Я обнаружил его, только когда почувствовал вибрации враждебной силы, я был свидетелем того, как он пробил мою защиту, как ворвался туда, на поле боя, и я не смог смотреть, как он… работает. Я понял, что проиграл, учитель, и ретировался. Я вернулся к себе. Наверное, это было отрезвление: мне стало так плохо, как никогда, никогда до того не было. Даже – когда я потерял отца. Я сидел словно в каком-то тумане, с ногами забравшись на кровать и скрючившись, тупо уставившись в стену напротив, когда они за мной пришли. После я узнал, чем всё закончилось. Как они нашли меня? Я наследил: я же всё сделал в спешке. А, к тому же, Искусством такого уровня, кроме меня, здесь владеете только вы. Я ничего никому не сказал. И я ни в чём не раскаялся. Они думают, что я спутался с «Миллениум», что я предатель. От исповеди я отказался. Вот и всё.       Недолгое молчание прервал кардинал, спросив:       - Ты всё ещё ненавидишь его?       - Я не знаю, - Киллиан покачал головой. – Я запутался, учитель. И ненавижу, и мне до сих пор хочется, чтобы он всё понял, и чтобы вернулся обратно. Не для себя: мне и прежде, поначалу, для себя ничего не хотелось, а теперь… - он махнул рукой. - Для него. Знаете, я всё-таки хочу посмотреть ему в глаза.       - Ты сможешь. Они не посмеют отказать тебе в последнем желании.       - А разве?..       - Сегодня он уже будет дома. С ним всё в порядке, - глаза кардинала сверкнули. – И он не посмеет отказаться.       Кардинал медленно поднялся и снова встал над своим учеником, и лицо его было бледным, а в глазах плавился свинец. Он недолго смотрел перед собой, смиряя обуревавшие его чувства, перевёл взгляд на юношу и тихо произнёс:       - Прости, малыш. За то, что меня не было тогда в Ватикане. И за то, что я не смогу тебя спасти. Я мог бы облегчить твои душевные страдания, избавив тебя от воспоминаний, но я не сделаю этого. И не потому, что забочусь о своей репутации и опасаюсь наших доблестных инквизиторов. Я не хочу вторгаться в твой разум, не хочу издеваться над тобой, я хочу, чтобы ты остался человеком со свободой воли - до конца. Но, если ты сам пожелаешь сейчас, чтобы я сделал с тобой это, я сделаю.       Киллиан поднял на кардинала блестящий от навернувшихся слёз взгляд и отрицательно покачал головой: «Я выдержу. У меня ещё есть последнее желание».       - Я не сомневался в твоём выборе, но должен был спросить. А теперь, если ты позволишь, я сделаю то, что считаю необходимым. Я не могу облегчить душевные страдания, но я облегчу физические и сделаю так, что над твоим телом они будут не властны: ты не будешь больше чувствовать боли. А над твоим разумом и душою теперь уже никто не властен, кроме Господа нашего.       Кардинал положил свои руки на лоб ученику, прошёлся унизанными камнями длинными пальцами по голове – ото лба к вискам и далее к затылку, вернулся снова ко лбу, задержал руки, а после склонился и что-то долго шептал юноше на ухо. Тот прижал руку учителя к лицу, поцеловал рубиновый перстень, проговорил: «Учитель, вы уже облегчили мои душевные страдания. На большее я не мог и рассчитывать», - потом обмяк, лёг на нары, положив руки под голову. Глаза его слипались, но он нашёл в себе силы, поднял голову и, слабо улыбнувшись, пробормотал: «Простите, что-то меня совсем развезло». Кардинал оставался рядом, не снимая руку с горячего лба и проговаривая себе под нос «Зелёный остров» и ещё какие-то слова, навевая добрые и счастливые сны. Убедившись, что Киллиан спит, он выпрямился, несколько минут ещё смотрел на бледное, но умиротворённое лицо спящего, развернулся резко и вышел из камеры.