Последний сон

Часть II

Последняя осень

Ватикан – Рим – Лондон

Сие слагается пламя из дивного свечения, из внутреннего сияния и из огненного пылания. Однако дивное свечение палит, пока не ослепнешь, а огненное пылание жжёт, пока не сгоришь. У. Эко. «Имя Розы»

Нет, не останется камня на камне И мы замрём, холодея от пламени Э. Шклярский. «Песня без слов»

Глава 1

Сады Ватикана

      - Господи! Как же здесь красиво! – звонкий девичий голос.       – Божественно красиво! – и заливистый смех.       Энрико Максвелл мысленно заметил: «Не поминали бы всуе!» - в адрес молоденьких туристок, отбившихся от группы и шумно восторгающихся красотами ясного и яркого утра в Ватиканских садах. Проходя мимо, он удовлетворённо отметил прекращение громких восторгов, не менее удовлетворённо улыбнулся про себя пойманным взглядам обеих представительниц прекрасного пола, перешедших на шёпот. Не менее восторженный. «Будет что рассказать о поездке в Ватикан», - он, не оборачиваясь, провёл рукой по волосам (для усиления эффекта) и свернул на соседнюю аллею, скрываясь из-под прицела глаз и фотокамер.       Утро было поистине ярким, а сады с пышной растительностью, ухоженными газонами, уютными укромными уголками и тенистыми аллеями, безусловно, могли поразить воображение великолепием, и Энрико любил здесь прогуливаться, но сегодня он пришёл под сень кипарисов и кедров, не помышляя об отдыхе. Он только что покинул Апостольский дворец (Его Святейшество дал аудиенцию главе Тринадцатого отдела) и пришёл сюда, дабы обдумать услышанное до возвращения в свой офис и погружения в повседневные дела, коих было много, и только окунись – рутина затянет, и тогда уж будет не до размышлений о стратегически важном. Аудиенция была короткой, и сказанное означало только одно – карт-бланш. Ему и его отделу предоставлялась полная свобода действий и все полномочия для участия в войне. Для ведения войны в качестве самостоятельной, третьей силы. «Мы оказались в одной лодке с нашими врагами». Верно, так уж вышло, что оказались – пошли на вынужденное соглашение и объединение сил с «Хеллсинг» против «Миллениум», и Максвелл не испытывал никаких сомнений в том, что найдёт возможность избавиться от связывающих его обязательств, чтобы сыграть свою партию, но о том, что ему самому даже усилий прилагать не придётся, дабы объяснить, почему нужно выступить против майора в открытую и, не прикрывая тылы кому бы то ни было, а на своей, самостоятельной стороне, он и мечтать не мог. И вот сегодня выяснилось, что кого-то, кто стоял гораздо выше, кто был гораздо ближе к Папе, чем руководитель «Искариотов», сложившееся положение дел не устраивало, пожалуй, даже больше, чем самого Максвелла. Не устраивало настолько, что понтифик назначил эту аудиенцию и сказал то, что сказал. Энрико был уверен, что за этим решением стоял кто-то, имеющий влияние на Его Святейшество: Папа предпочитал дипломатические методы решения конфликтов войне – это Максвелл знал точно. А уж в данном случае, когда война была объявлена вовсе не Ватикану, практически отдать приказ о мобилизации? В том, что такой приказ будет отдан в самое ближайшее время, епископ уже не сомневался, так же как и в том, что командующим кампанией станет он сам. Эта ответственность была возложена на него сегодня вполне открытым текстом, без обычных для Папы иносказаний и недомолвок. Максвелл знал, что его недолюбливали в Римской курии, не жаловали члены коллегии кардиналов [1] – все по своим причинам: кто-то относился с пренебрежением к «выскочке с непонятным происхождением», на самом деле опасаясь конкуренции, кто-то ханжески возмущался поведением и внешним видом, завидуя, а кто-то попросту боялся. Но кто-то из них – кто-то очень влиятельный - всё же стал его сообщником. Привычный к тому, что всего нужно достигать самому, в одиночку, преодолевая административные препоны, личную неприязнь, рассчитывая только на свой собственный интеллект и на свои способности и знания, где-то идя напролом, а где-то изворачиваясь и хитря, он был удивлён появлению этого неизвестного и сильного сообщника. И то был отнюдь не неприятный сюрприз: конечно, подозрение, что кто-то затеял странную игру, а он сам – лишь фигура на доске, промелькнуло, но Энрико был уверен, что ум и бдительность, интуиция и привычка полагаться только на себя выведут его на верный путь, и что использовать его можно только до определённой степени, после чего фигура выходит в дамки. И только так. Главное, на чём сейчас стоило сосредоточиться, что кто-то так же, как и он, мыслил, так же видел роль Церкви и служение Господу. А даже если это не совсем так, и какие бы причины ни стояли за сегодняшней аудиенцией - на том, что ему удалось обойтись без интриг и получить карт-бланш, чем нельзя не воспользоваться. Что ж? Благодарить за доверие (Максвелл усмехнулся: «Знать бы ещё – кого») – успеется. Покуда же нужно ждать подходящего момента и собирать силы, чтобы в тот самый момент быть на высоте, показать им всем, чего стоит Тринадцатый отдел под его руководством, победить и занять то положение, при котором ни один из этих «старцев», ни одна из этих канцелярских крыс даже не помыслит косо посмотреть в его сторону или обронить походя оскорбительную реплику. То положение, которого он достоин.       В мыслях о результате аудиенции и о том, какие дивиденды можно получить, правильным образом используя выданный ему «мандат на войну» и высокое покровительство некоего инкогнито (пока – инкогнито), епископ забрёл в гущу старых садов, удалившись от идеальных газонов перед Собором святого Петра и музеями и от восторженных туристок. Ноги сами привели его сюда – почти на окраину Ватикана. Максвелл свернул на знакомую дорожку, через смешанный лес ведущую к одному из излюбленных им уголков Ватиканских садов. Добравшись туда, он опустился на скамейку, потянулся, подумав, что попасть в офис всегда успеет, и что спешить некуда, потому что всё одно – он и здесь на службе, и связь при нём, и прикрыл глаза, вдыхая воздух, пропитанный хвойными запахами, перемешивающимися с запахами листвы и коры. Энрико, будучи по сути своей трудоголиком (так бы назвали его светские, пожалуй), умел наслаждаться редкими моментами отдыха сполна, всегда понимая, что следующий такой момент может возникнуть очень и очень нескоро: будь то вечер в любимом ресторане, или виски со льдом и сигара ночью в офисе, в одиночестве, в перерыве между делами, или как сейчас – под журчание источника в садах Ватикана. Компания ему нужна не была: он работал один, отдыхал один, ни с кем не делился сокровенным. Жил один. Правда, бывали исключения, и порой он испытывал потребность в беседе, в том, чтобы сказать вслух то, о чём думал, кому-то, кто будет слушать, даже поделиться успехом или знанием, и тогда он сам выбирал себе компанию. Так произошло тем утром, после битвы в Мон-Сен-Мишель, когда на его территории оказалась она – Интегра Ван Хеллсинг. Она согласилась и на совместный завтрак, и на прогулку в садах, пока этот завтрак готовили для них. Он тогда ещё удивился её согласию. Помнил, как она нахмурилась поначалу на мгновение, а потом кивнула и первой пошла к выходу из госпиталя. Уговорить её на что бы то ни было, не входящее в её планы либо противоречащее её понимаю и видению дела, было трудной задачей даже для него. Он помнил, что ему не удалось отговорить её лететь лично в Мон-Сен-Мишель, хотя он обещал немедленно выслать туда целую команду. Нет, втемяшила себе в голову что-то, не поддающееся его разумению – и всё. Максвелл улыбнулся: а, какая бы она ни была – баба есть баба со всеми полагающимися нелогичностями и эмоциональными всплесками. Хотя… Нет, это ты перегибаешь, Энрико: не про неё это – «баба» - совсем не про неё. И даже не потому, что она – потомок древнего рода, аристократка (видели мы разных аристократов): просто, если быть честным с самим с собой, то мужских черт в её характере найдёшь куда больше, а уж про склад ума и говорить не стоит. И всё-таки женщина… Их объединяло то, что оба рано остались сиротами и рано вынуждены были повзрослеть, оба стояли во главе милитаризованных организаций, в фундаменте своём имеющих веру (и забудем временно о протестантской ереси). Правда, условия, в которых они росли, различались, потому и не было в ней, в отличие от него, ни грамма мизантропии: рано начала нести ответственность за других, но и сама всегда могла опереться на деньги предков, помощь государства и всегда могла рассчитывать на личную заботу и опеку друзей отца и на верного дворецкого. Что касается него самого, то что тут скажешь? Бастард, никаких прав не имеющий – вот и всё, чем он был для них, для таких, для тех, для того круга, откуда был его собственный отец. «Дьявольское отродье», ха! Она всегда чувствовала любовь, знала не понаслышке, что это такое, ты – нет. Куда-то не туда тебя понесло, Энрико… Тогда, идя рядом с ней по тем же дорожкам, рассказывая ей об истории создания садов Ватикана и о вкладе разных пап в разное время в это великолепие, об особенностях моды на ландшафтный дизайн в былые времена и о работе садовников и дизайнеров в настоящем, он смотрел на неё и думал, что она так молода, и откуда только могли взяться эти намечающиеся поперечные складки над переносицей, и вспоминал, как она хмурится, когда глубоко задумывается или сердится. И что не всякий мужчина вынесет ту ответственность, то психологическое давление и те тревоги, с которыми живёт она. Живёт и умудряется оставаться ровной и дружелюбной в общении (ну, почти всегда), и оптимистически настроенной, и иметь такую улыбку. А ещё были крамольные мысли о том, что, может, и неплохо было бы быть не епископом Римско-католической церкви, руководителем убийц и карателей и инквизитором, а просто человеком, который может себе позволить никуда не спешить, которому не нужно постоянно кого-то подозревать, разоблачать, допрашивать, плести сети интриг и выпутываться из чужих сетей. Который может себе позволить просто идти по аллеям красивого лесопарка рядом с красивой, интересной женщиной, которую хочется поразить, очаровать, не смущаясь тем, что эти желания слишком уж … человеческие. Может, и она думала тогда примерно о том же, давая согласие на ту прогулку и на тот завтрак? Энрико не заметил, как под умиротворяющие воспоминания провалился в дрёму, убаюканный журчанием воды и шелестом листвы. Воспоминания о недавних событиях плавно перетекли в сон. Ему снилось, как он идёт с Интегрой по коридору госпиталя к выходу и испытывает воодушевление, и чувствует лёгкость. Они были уже у дверей, как вдруг Интегра неловко и резко остановилась, словно споткнувшись о невидимую преграду, лампы в коридоре мигнули, раз, ещё, и погасли, по ногам прошлась волна холодного воздуха, он схватил свою спутницу за руку, развернул к себе лицом, чувствуя неминуемую беду и желая защитить, и с ужасом обнаружил, что не может вымолвить ни слова: связки, губы, язык не подчинялись ему. Он потянул её к себе, и в этот момент сумрак, ползущий по стенам и полу, сгустился, скопился, собрался в нечто целое, оформляя контуры, и между ними вклинился, встал Алукард, заслоняя Интегру собой, разъединяя её и Максвелла. Вампир нагло ухмыльнулся, сверля епископа глазами. «Что он ЗДЕСЬ делает, Интегра?!» - способность говорить вернулась, и Максвелл негодовал и никак не мог дотянуться до неё, до её руки, и уже не мог различить её лица – черты смазывались, плыли, сливались с клубящейся, как ему казалось, тьмой. «Что, ревнуешь, Максвелл?» - низкий насмешливый голос, и пара горящих не насмешкой, а злобой красных глаз перед глазами. И краткий сон прервался.       Максвелл встряхнулся, прогоняя остатки сна, встал, подошёл к источнику, набрал воды в руки и брызнул себе в лицо. «Приснится же такое. Интересно, Энрико, что тебе сказал бы старина Зигмунд по этому поводу? - думал он по дороге назад. – Хотя немудрено: я практически без сна с той самой ночи. Ещё и не такое приснится!» Он шёл быстро, дабы скорее достичь офиса и, погрузившись в дела, изгнать образы, явившиеся в коротком сне. Как бы там ни было, а она держит на службе это чудовище, называемое главным оружием организации, живёт с ним под одной крышей, нисколько не смущаясь его богомерзкой природой, пользуясь им, даже гордясь им как беспрецедентным достижением Хеллсингов. Была бы воля Максвелла, он бы сделал так, чтобы Интегра упаковала этого вампира в самый дальний угол самого дальнего подземелья. Навсегда. «Телохранитель! Верный пёс! Пакостная нечисть!» Энрико уже взлетал по ступеням здания, а мысли всё ещё крутились в голове. «Андерсона на тебя нет! Вот. Александр – тот, кто сейчас нужен». Его не пускали к Андерсону, хотя он знал, что тот пришёл в себя быстро. Максвелл пытался настаивать, но главный врач был непреклонен: порядок и режим, будь ты хоть сам Папа Римский. Его уверяли, что всё будет в норме и очень скоро, что все функции будут восстановлены, и в этом нет никаких сомнений, потому что над этим работает «Сам Его Высокопреосвященство». Энрико понимал, о ком идёт речь, и это успокаивало, но сейчас нахлынула волна нетерпения. Александр нужен. Нужен таким, каким он его знал всегда – сильным, непоколебимым, несокрушимым, не имеющим равных себе. Надёжным и верным. Нужен особенно теперь, когда они получили шанс – стать теми, кто одержит победу над врагом во славу Римско-католической церкви и во имя Господа.       Телефонный звонок он услышал ещё с порога, быстро прошёл по кабинету к столу и снял трубку. Господь сегодня однозначно был на стороне Энрико Максвелла: звонил главврач и в очень сдержанном тоне просил Его Преосвященство организовать кого-нибудь, прислать в госпиталь и забрать «вашего Андерсона». Ах, да: и не забыть одежду соответствующего (в природе редко встречающегося) размера. На свой вопрос, не рано ли отпускать пациента, учитывая то, что произошло с ним, а также то, что это за пациент, Энрико услышал, что «пациент ваш здоров, как… всем бы такое здоровье», «заживает на нём всё, как на… можно только позавидовать», и что процесс окончательного восстановления не требует стационара, а то, что так беспокоит Его Преосвященство – способность к регенерации – уже восстановлено полностью благодаря вмешательству отнюдь не медицины, и что, собственно, «нам тут не нужны… волнения», и почувствовал, что на том конце провода накаляется атмосфера и иссякает терпение. Он поблагодарил (мысленно – за терпение, в том числе), попрощался, повесил трубку и, не раздумывая, решил ехать сам. «Да, работа в офисе сегодня явно не задалась, но это и к лучшему, получается. И надо поторопиться, пока Андерсон не разнёс там в труху всё дорогостоящее оборудование». Максвелл рассмеялся, представляя себе «волнения», которые ждут госпиталь в случае, если сегодня же, сейчас же не дать свободу отцу Александру. После позвонил секретарю, вкратце и сухо описал ситуацию, отдал необходимые распоряжения и, крайне довольный развитием событий, торопливо покинул офис.