Медленно, медленно бродят по склону горы...

      Пауль осторожно приоткрыл дверь и заглянул в комнату — с тем, чтобы, если что, в считанные секунды скрыться обратно. В конце концов, плечо у него ещё побаливало, а получаса Рихарду могло и не хватить.       Но ждать дольше он, конечно, не намерен.       В тёмной задымленной комнате трудно смотреть, темнота стирает очертания, а дым выедает глаза. У стола совсем смутно различается неподвижный силуэт. Растрёпанный. Переломленный. Тихий.       Буря утихла окончательно и из разломов уже не сочится ни огня, ни крови.       Пауль плотно затворил за собой дверь и медленно подошёл к столу, остановился вплотную. В темноте он не видел ни сведённого судорогой лица, ни до черноты потемневших глаз, слышал только хриплое рваное дыхание.       Рихард, услышав его, как-то странно дёрнулся, зачем-то схватился за край стола, и плечи его сильней задрожали.       Пауль протянул руку и бережно коснулся до боли напряжённых рук.       «Нет, я не стану упрекать. Всё хорошо, слышишь?.. Просто всё хорошо.»       Рихард молчал, опустив голову, холодно, металлически, застыв и заледенев.       А потом вдруг соскользнул со стула коленями на пол, обхватил его, трепетно сомкнув пальцы на спине, уткнулся лбом. Больной, переломленный, тихий. Он не извинялся, как всегда, не говорил ни слова, но Пауль слышал, в дрожи плеч и отрывистом хрипе, в сотый раз непроизнесённое, отчаянное, тихое, безнадёжное:       — Согрей меня, Поль… Пожалуйста…       И Пауль зарывался пальцами в растрёпанные мягкие волосы, невесомо гладил окаменевшие плечи и сведённые дрожью руки.       «Конечно, я согрею тебя. Я устал, безумно устал — от тебя и твоей темноты. Мне больно — от тебя и за тебя. Но я согрею тебя. И промолчу. Снова.»       И они стояли в темноте, полной едкого рваного дыма, молча и не спеша — во тьме нет времени. Рихард тёрся щекой о его ладони и закрывал глаза, ловя с болезненной жаждой тепло, мимолётно касался запястий кончиками пальцев и обжигал холодом губ.       Темнота давила и зажимала в тиски.       Утром ему станет легче, он проснётся спокойным, свободным, лёгким, будет улыбаться и суетиться. А вечером — выть, раздирать губы и сбивать костяшки. Как всегда.       Пауль знал, что так будет. И уже который год молча оставался рядом.       Он сглотнул, выравнивая дыханье. Сжал пальцы на обессиленных плечах чуть настойчивее.       — Риш… Пошли, я заварю тебе чаю. И пойдём… пойдём уже спать.