Медленно, медленно бродят по склону горы...

      Пауль стянул с кровати пушистое одеяло и поплотней завернулся в уютный кисельный ком, неловко подбирая озябшие ступни и здороваясь с новым днём нехотя, но не артачась уже и принимая его.       В комнате ещё не рассвело, под самым потолком плескалось линялое серое марево, всё сильней и сильней выцветающее. Медленно, едва заметно, хлипкая серость сменялась ледяным абрикосовым утром.       Стрелка на часах едва-едва преодолела отметку в половину шестого. Слишком раннее утро не успело ещё начаться, а уже исполнилось сухости, спешки и злости. Холодный застоявшийся воздух насыщался ими, как губка, тяжелел, кололся и давил на виски.       Рихард с мокрыми волосами молча стоял перед зеркалом в ванной, бледный до восковой желтизны и напряжённый. Под зло сузившимися глазами залегли тёмные тени, у губ врезалась чуть надменная жёсткая складка — он раздражителен и колок, не выспавшийся и уставший до крайности.       Расчёска путалась в отросших волосах, сбивая их ещё сильней и выдирая пряди. Он поджимал губы снова и дёргал резче, всё нетерпеливей. Хотелось всё бросить и уйти спать, наплевав на спешку, на опоздания, на все планы.       — Риш, кофе почти готов, — объявил Пауль, просунув голову в дверь и придерживая одеяло одной рукой — без него тут же немели пальцы и спина покрывалась гусиной кожей.       — Уйди, — хрипло выплюнул Рихард сквозь зубы, отвернувшись от греха подальше. Его раздражал холод, раздражал Ландерс в своём дурацком одеяле, раздражал плеск воды, запах кофе с кухни и лимонные солнечные зайчики на кафеле, бьющие прямо в глаза. Раздражало всё. Раздражало утро.       Грядущий день обещал быть наполненным только рыхлой головной болью и зябкой ломотой в плечах.       Бросить всё и уйти…       Назло.       Кому?..       Пауль внимательно глянул на него, нахмурился, но вместо того, чтобы уйти, сбросил сугроб одеяла и подошёл ближе. Привстал на цыпочки и положил руки на плечи, дрожащие от холода и усеянные мелкой дробью капель.       — Ландерс, отвяжись, — снова шикнул Рихард, мрачно глянув на него исподлобья, но Пауль даже не ответил, подавшись ближе, едва ощутимо водил кончиками пальцев по предплечьям, вдоль хребта и под лопатками, невесомо очерчивая каждую линию, согревая, унимая ломкую боль и тяжкое оцепенение.       Перехватил правую руку за запястье, с мягкой настойчивостью высвободил расчёску из озябших пальцев и сам принялся расчёсывать спутанные влажные пряди, медленно и бережно, осторожно придерживая, чтобы не рвануть и не причинить боли.       Неровное дыхание обжигало шею и мочку уха. Холодная кожа мимолётно прижималась к спине, оставляя зуд и трепет.       Рихард закрыл глаза, выдыхая через раз, чувствуя только это ровное дыхание и эти осторожные пальцы, зарывающиеся в его волосы. Забыв о холоде, половине шестого и давнем недосыпе.       Здесь. Сейчас.       Пауль тихонько рассмеялся и отошёл, быстро поцеловав его в шею.       — Кофе готов, — мягко повторил он, снова подбирая своё дурацкое одеяло и шлёпая босыми ступнями по кафелю.       Рихард кивнул, не двигаясь и не открывая глаз, дыша упоённо и глубоко.       Слишком раннее утро, едва успевшее начаться, было невесомым и светлым, исполнившись орехового тепла.