Медленно, медленно бродят по склону горы...

      У Рихарда бывает множество дней, когда всё идёт не так, сворачивает не туда и заканчивается не тем, а окружающий мир кажется сплошь занозчатым, колючим и неуютным, свербя от каждого прикосновения. Иногда это похоже на неуёмный зуд между лопаток, а иногда — на липких медлительных червей под кожей. Зуд бесконечно раздражает и превращает любое движение в Сизифов труд — изматывающий, судорожный и совершенно бесполезный. Черви неизменно цепляют со дна его самое больное и тошнотворное, сворачивающееся тугим ледяным узлом в животе, и обращают кровь студнем.       В такие дни от него не остаётся ничего, кроме картона и карамели, воля, много лет ведущая от одной цели к другой, мертвеет, а собственная личность, тяжкая и смолянистая, неверно зыбит под ногами. Рихард мечется от ярости до отчаяния, лезет на стены и немеет в затяжном падении, в котором отнимается язык и не гнутся пальцы.       Не достигнуть окончательного и неотвратимого дна всегда стоит титанических усилий, а падение повторяется не регулярно, но гарантированно. Сперва это пугало, потом — раздражало. Потом Рихард установил прямую связь со своей хронической зависимостью от сцены, ещё через какое-то время опытным путём выяснил, что зуд приходит на четвёртый день простоя, а черви — к концу второй недели, и немного успокоился. Переживать падения легче не стало, его по-прежнему то и дело опустошало и сгибало в болезненную дугу, но Круспе по большей части просто отмахивался, более или менее терпеливо ожидая своего стопроцентного лекарства.       Сегодняшний день обескураживающе неправильный от начала и до конца, не задавшись с самого утра. Рихард то тонет в карамели, то задыхается в лакированном саркофаге, чужими глазами смотрит откуда-то с самого дна и смеётся чужим резиновым смехом, тяжелея и становясь тягучим и приторным. Карамель хрустит на зубах, сводит скулы и ломит плечи, тяжко и душно смыкаясь над головой, и все попытки удержаться на плаву взрываются раскалённой болью в висках.       Шагая в трескучий, живительный жар, Рихард на мгновение трепетно замирает, ожидая облегчения и избавления, привычно сменяющего осточертевшую карамель высью и пламенем, — и едва через какое-то мгновение понимает, что ничего не изменилось. Всё не так — не так бьётся в висках обжигающий восторг, не так легко и чутко ложится окружающий мир на кончики пальцев.       Не так, не так, не так.       Прочно устоявшиеся опоры неверно зыбят под ногами, обращаются из гранита крохкой ржавью и осыпаются, оставляя в липком и чуждом мареве, полном машинального, механического, целиком и полностью пустого движения, шершаво колющемся и першащем в горле, и дым, едкий, горький, пряный, впервые пресен на вкус.       Потеряв все привычные ориентиры, Круспе на мгновение впадает в лихорадочную панику, ледяным крюком цепляющую куда-то под рёбра и метрономом бьющуюся в голове.       И тут же отмахивается, безапелляционно решая, что всё как всегда, ритм стал его дыханьем и пульсом, и ничего, кроме застывающего в расплавленном воздухе мгновения не имеет смысла.       Рихард твёрдо уверен, что счастлив только на сцене. ***       А вечером Круспе кутает измученного Пауля мягким ангоровым пледом, раз за разом (и уже, кажется, бесконечно) заваривает крепкий чай, отдающий мятой и мёдом, и думает вдруг, что счастлив до головокружения и озноба, электризующегося на кончиках пальцев.       И тут же отмахивается, списав на остаточный концертный адреналин.       Рихард твёрдо уверен, что вне сцены для него счастья нет.