Во всем виноваты Блэки

Вальбурга кружилась в вальсе — в движениях, в легком шелесте юбок, в мерном, почти ритуальном скольжении по мраморному полу. Она больше не волновалась — танцевать ей нравилось и раньше, а став миссис Блэк, это наложилось на любовь предшественницы добиваться идеала для каждого движения. Орион держал её уверенно: не с нажимом, как в юности, а ловя, точно предугадывая следующий шаг. Или это предугадывала она? Музыка окутывала зал, витала под потолком, отражалась в хрустале и зеркалах. С каждым поворотом взгляд Вальбурги цеплялся за фигуру в центре зала — за Беллатрису. Её племянница. Сегодня сверкающая, точно настоящая звездочка. Белла, в этом вызывающе чёрном платье, дерзком, будто вырезанном из самого сумрака, была самой собой — непокорной, неприступной, великолепной. «Красавица», — подумала Вальбурга с пронзительной теплотой. — Тебе бы платье почернее, — хмыкнул Орион, раскланиваясь после прощального вращения. — Ты выглядишь слишком невинной для матери двоих детей. — Я всегда выгляжу на десять лет моложе, — сдержанно ответила она, не скрывая улыбку. — Что до невинности — судить тебе, милый. Он усмехнулся, отступил, чтобы уступить её другому кавалеру, но Вальбурга уже почувствовала чью-то ногу на своем шлейфе. — Альфард. Убери конечности, или уронишь какую-нибудь леди, — бросила она, не оборачиваясь. — Прости, сестрица, — раздалось позади с весёлым басовитым смехом. — Ты всё еще чопорна, как на балу в Хогвартсе. — А ты всё еще разговариваешь, как на вечере у барда Лира. — Я хотя бы оделся, как полагается Блэку, — заметил он, расправляя полы длинного чёрного камзола с серебряной вышивкой. — Неужели? — она наконец обернулась, смерила его взглядом и, решив, что он и впрямь постарался, вложила кисть в протянутую руку. — Хорошо выглядишь, Ал. — Хотел бы я сказать... — Альфард. — Ты прекрасна, Бурги! — И этот гад захохотал, увлекая в центр вальсирующих пар. Спустя танец, брат испарился в поисках молодой вдовы Кэрроу, и Вальбурга отошла к стойке бокалов. Тончайшее облачко тени зацепило её внимание. Гость, которого не ждали. Точнее ждали — но не от всей души… У колонны, с бокалом вина и с полным видом безупречной учтивости, стоял Темный Лорд. Он будто бы слушал Абрахаса Малфоя, чуть наклонив голову, но взгляд его был сосредоточен… на Белле. Не на платье. Не на дерзости. На ней. Вместе с сподвижником они обменялись парой слов, и Вальбурга увидела, как Том развернул носок туфли, собираясь оторваться от колонны. Она глубоко вздохнула и расправила плечи. Направилась прямо к ним, но будто мимоходом — плавно, с бокалом в пальцах, с улыбкой, не предвещающей беды. — Леди Блэк, — поприветствовал ее низкий, вкрадчивый голос. — Отрадно видеть вас на этом балу, мистер Реддл, мистер Малфой, — вежливо ответила Вальбурга, делая небольшой глоток шампанского. — Передаем поздравления имениннице, — изогнул угол губ Реддл, — Сегодня она сияет, точно неограненный бриллиант. — Надеюсь, в Дурмстранге ей смогут придать достойную огранку, — ответила женщина, не отводя взгляда от синих, магнетических глаз. Блеснул свет алым всполохом в их глубине, и Вальбурга понадеялась, что то лишь сияние их люстр. — Дурмстранг? — приподнял брови Малфой, — Они славятся расширенной программой. Смелое решение. — И впрямь. — Кивнул Реддл, приподняв свой бокал, — Мой друг говорил, что там уважают все направления искусства. Он повернул голову, вновь бросая взгляд на кружащуюся в новом вальсе Беллатрису. Следующие слова заставили леди Блэк прищуриться. — А кто, по-вашему, составляет ей достойную пару среди ровесников? Вальбурга ответила не сразу. — Достойный чистокровный волшебник, которого она выберет, — Улыбка её осталась на месте, но холод в глазах усилился: — Тот, что будет счастлив занять свое место место подле девушки из семьи Блэк. — Знать место — полезно, — тихо заметил Реддл. — Особенно в меняющемся мире. — Мир меняется. Но звёзды — вечны, — возразила Вальбурга. Он чуть склонил голову: — И всё же иногда даже звёзды падают. — Исполняя своё желание, — ответила она почти шепотом, глядя ему в глаза. Бал продолжился. Но расслабиться ей так и не удалось.

***

Время в поселении оборотней текло вязко, как патока, то растягиваясь, то спотыкаясь на коротких вспышках страха, боли или странного, непрошеного упрямства. Грейс больше не плакала — слёзы иссякли в первую неделю, и у нее, и у Эми, Джин, Кэти. Теперь она просто ждала. Чего — не знала. Но внутри копилось. Что-то неоформленное, жгучее, почти живое. Иногда она ловила себя на том, что просыпается со словами на губах, которых не знала, как с губ готово сорваться заклинание, но память не выпускала ее. Палочка жгла, требовала ее бросить, оставляла ожоги: она сопротивлялась, точно Грейс, когда только попала в стаю оборотней. К Грейбеку. Она не могла найти в себе сочувствие к девушкам, попавшим вместе с ней в это унылое, жестокое место, но почему-то находила его к палочке. Она тоже не хотела быть здесь… и снова брала её в руки. И снова бросала. Но каждый раз чуть позже. Чуть медленнее. Сегодня было иначе. Палочка легла в ладонь — и не обожгла. Не сразу. Только дрогнула, как будто сама не знала, что делать с её прикосновением. Грейс стиснула зубы и подняла руку, вспоминая, как он кричал на сгорбленную фигуру какого-то дрожащего волшебника. Осторожно, как будто боялась, что звук разорвёт её изнутри, она прошептала: — Seco. Палочка дрогнула, будто возмущённая, — и из кончика сорвалась быстрая, как хлыст, режущая линия света. Грейбек не успел отойти. — Ах ты, сучка, — процедил он, глядя, как из его руки, чуть выше запястья, начинает сочиться кровь. Тонкая, аккуратная, почти красивая полоса, заливающая багряным покрытую черными волосами руку. Грейс замерла. Сердце колотилось, как пойманная в клетку птица. Сейчас… сейчас будет. Но он не закричал. Не зарычал. Не ударил. Он усмехнулся. — Умница, — хрипло проговорил Фенрир, глядя на неё снизу вверх, склонив голову, будто изучая. Потом медленно, нарочно медленно провёл языком по ране, слизывая свою кровь. Его глаза больше не были бешеными — они горели. По-волчьи. В них светилась не ярость, а что-то… голодное. И неожиданно… уважение к добыче, что посмела укусить? Грейбек шагнул к ней. Она отшатнулась — на один шаг. А он — на два вперёд. И прежде чем Грейс успела снова поднять палочку, он обнял её, крепко, с рыком в груди и поцеловал. Глубоко, властно смял ее губы, как будто хотел отнять у неё воздух, волю, память и вложить свою — чужую — новую. Грейс уперлась руками в его грудь, замычала, когда почувствовала укус. Даже так он терзал ее! Он столь же резко отстранился. На губах у него всё ещё блестела кровь. Но теперь уже не его. Губу жгло от вспоровшего волчьего клыка. — Если повезёт… — хрипло пророкотал он, гладя пальцем по её щеке. — Если в полнолуние ты станешь одной из нас… тебе не понадобятся чары, чтобы меня ранить. Он усмехнулся. Грейс задрала голову, вглядываясь в полузвериные черты. Она дрожала — но не от страха. Она все еще не помнила, кем была. Но, возможно, скоро узнает, кем может стать.

***

Утро в доме на площади Гриммо начиналось удивительно мирно. Сквозь новый тюль — тонкий, как паутина и сверкающий в солнечных лучах — комната заполнялась мягким, теплым светом. Он ложился на гладкие, светлые портьеры, за которые леди Блэк хвалила себя в душе уже третий день подряд. Прежние — мрачные, и тяжелые, как траур — наконец уступили место обновлению. Она устроилась по правую руку от Ориона, чашка чая в тонком фарфоре подрагивала в воздухе, а свежий выпуск Ежедневного Пророка пачкал тонкие пальцы типографской краской. — Послушай только, — произнесла она невзначай. — «На вчерашнем балу в прекрасном особняке Блэк разразился скандал, достойный пера Шекспира. Юная Мелания Прюэтт, считавшаяся невестой младшего из братьев Лестрейндж, Рабастана, внезапно и без предупреждения поцеловала на глазах у всего высшего общества юного Артура Уизли — представителя некогда достойной чистокровной семьи, запятнавшей себя связями с маггловским миром и прочими… демократическими склонностями. Разорванная помолвка, публичное унижение, потеря статуса — всё это не помешало юной Мелании выглядеть абсолютно удовлетворённой.» — Вальбурга усмехнулась. — «Ходят слухи, что волшебница могла находиться под действием любовного зелья. Или же это — настоящая любовь? Капулетти и Монтекки, быть может? Увы… семья Уизли вряд ли войдёт в историю как достойная такой трагедии». Она сложила газету, потягивая чай. — Бедный старик Прюэтт, — почти сочувственно заметил Орион. — У него было такое лицо, словно он подавился лимоном. Из-за шторки, отделяющей столовую от лестницы, донеслись хлопки и громкое: — Я был дракон, а ты не должен был щитом кидаться, Рег! — Я не кидался, я просто упал на тебя со щитом! Это тактика, Сириус! — И эти мальчики унаследуют фамильный особняк, — протянул Орион с лукавым изгибом губ. Он взглянул на жену, а потом указал на газету. — Ты ведь не приложила к этому делу свою коварную ручку? Вальбурга снисходительно вскинула бровь. — Отчего, когда в обществе случается нечто интересное, все сразу думают, что виноваты Блэки? Орион покачал серебряную вилку в пальцах, пуская солнечных зайчиков по ее лицу. Вэл склонила голову к его плечу, фыркнув на дурачество и спасая глаза от ярких бликов. — Потому что чаще всего они правы, — хмыкнул Блэк, наконец используя вилку по назначению и накалывая последний кусок бекона. Вальбурга молча отпила подостывший чай. Со стороны лестниц раздался громкий вопль, потом стук, потом дребезжание. И как далеко не финальный аккорд — дробный перестук пяток по дереву. И новый вопль. Блэки переглянулись с одинаковым выражением. — Твоя очередь, — поболтала чаинки на дне чашечки Вальбурга. Орион вышел, пробурчав себе под нос что-то о драконах в гостиной и безнадежной генетике. Вальбурга осталась одна в уютной тишине, наполненной ароматом чая, вальсом пылинок, сверкающих в солнечных лучах. В окно раздался стук, и влетела пестрая совушка. Она покружила и сбросила на стол белоснежный конверт. Плотная бумага, черные чернила. Ни гербов, ни печатей. Только имена, выведенные ровным почерком: Вальбурге и Ориону Блэк. Сова, не найдя чем поживиться на столе, выпорхнула в окно. Леди Блэк любопытно вытянула палочку и навела кончик. — Revelio. — Прошептала полезные чары: золотистое свечение скользнуло по бумаге. Письмо осталось недвижным. Ни ловушек, ни чар, ни проклятий. С минуту Вальбурга медлила. Затем аккуратно вскрыла письмо столовым ножом, пожалев, что Кричер уже унес поднос для почты. Столовый был не столь удобен, и из письма все вывалилось на стол: сложенный лист пергамента и перстень. Сердце пропустило удар. Она протянула к нему пальцы. — ВАЛЬБУРГА! — Громоподобный голос Ориона заставил люстру дрожать. В одно движение он оказался у нее, выбив кольцо из-под пальцев, не дав тем коснуться ободка. Мгновение — и вспышка зелёного света, сжатый воздух портключа, рванувший к себе столовые приборы, — и хлопок на месте обеденного блюда. — Ты спятила?! — Орион был бледен, карие глаза полыхали от ярости и страха. — От кого ты вообще ждешь письма, что вскрываешь их так безрассудно? — Мое столовое серебро! — она всплеснула руками, глядя на место, где был серебряный молочник. И обмерла. Потому что лист пергамента, тот самый, что она даже не успела прочитать, начал шевелиться. Морщиться. Сгибаться. И… трансформироваться. Сухой хруст. Вальбурга отшатнулась от стола. Перед ней, среди солнечных пятен, на безупречной скатерти — лежала женская кисть. Отрезанная начисто. Холодная. Неправильная. На безымянном пальце — изящное кольцо. Венки под белой кожей — синеватые. Ногти — идеально ухоженные. Черные. Вальбурга не могла отвести глаз. Что-то внутри разбилось. Орион уже наводил палочку на останки, охраняющее поле щелкнуло, окутывая ладонь. — Орион… — прошептала она. — Эта рука… это кольцо… Это Бел… — Отложенная трансфигурация, — оборвал ее муж и прошептал формулу. Контуры руки поплыли, та вновь стала простым куском пергамента. А Вальбурга не могла оторвать взгляда от места, где только что лежала отрезанная кисть с памятным перстнем на пальце. Того самого, что она отдала крестнице для сброса излишних сил. Того, что Беллатриса носила на балу, когда весь род Блэк сиял в темных тонах, поддерживая повзрослевшую волшебницу. Орион встал перед женой, его руки крепко легли на плечи, словно якоря, не дающие утонуть. Ладони — тёплые, уверенные, с такой сдержанной силой встряхнули ее. Вальбурга подняла на него глаза — и в них не было ни слёз, ни истерики. Только глухой, ледяной ужас, прошивший ее до костей. — Она в порядке, — тихо объяснял Орион. — Это просто отложенная трансфигурация. Иллюзия. Заклятие с отложенным действием. Классическая уловка. Я применял подобное на дуэлях. Она в порядке, Вэл. Вальбурга сделала глубокий, дрожащий вдох. Орион молчал. Он смотрел на жену напряжённо, почти сурово. И всё же — не отпустил её плеч. — Почему ты не проверила письмо? — наконец спросил он. Голос остался спокойным, но в нем звенела тревога. — Неужели ты… — Я проверила, — резко перебила Вальбурга. — Revelio. Оно ничего не показало. Ни трансфигурации. Ни чар внушения. Ни ловушки. Оно было… — она выдохнула. — Слишком чистым. — Будто ты не знаешь, что эти чары не панацея, — раздраженно выдохнул Орион, а потом прикрыл глаза, беря себя в руки. Руки на ее плечах ослабли, мягче разгладили рукава. — Нам нужно известить семью, — пробормотала Вэл. — Предупреди Сигнуса, я к дяде, — кивнул ей муж, и, взмахнув палочкой, заключил конверт и пергамент в золотистую сферу, поплывшую за ним, шагнул в камин.