Во всем виноваты Блэки

Дождь лениво барабанил по высоким окнам, и в коридорах особняка Блэков эхом гуляла скука. Сириус, свесив голову с кресла и закинув ноги на его спинку, с тоской смотрел на потолок, будто там вот-вот появится портал в другой, более весёлый мир. — Я умираю, — сообщил он в потолок. — От скуки. Смерть медленная и мучительная. — Ты не можешь умирать каждый день, — буркнул Регулус, не отрываясь от книги, слишком большой для его девятилетних рук. — Это теряет драматизм. — Вот ты и не умираешь, потому что скучный. Даже твоё имя скучное. Регулус. Как ругательство. — Это звезда, как и у тебя, — фыркнул Регулус. — И вообще, я читаю про род Блэков. Я потомственный волшебник, а не фокусник. Сириус фыркнул, сползая на ковер вниз головой. Регулус засопел. И в этот момент в комнату вошла Вальбурга — волосы собраны в мягкий узел, в руках поднос с чайником и любимым жасминовым печеньем. За ней, немного театрально повесив плед на плечо, точно тогу, следовал Орион. На губах отца блуждала какая-то хитрая улыбка, а обычно гладко зачесанные волосы были растрепаны. Сириус пихнул брата локтем, но тот глядел на мать — она опустила поднос на столик, чуть не мазнув выбившейся из прически прядью по серебристому носику. Мальчик углядел, что верхняя пуговка ее высокого воротника была расстегнута. «Они подушками дрались?» — шепнул Регулус, хихикнув. Сириус выпятил губу. Вот же, они подушками дрались, а их не позвали! — Скука — опаснейшая болезнь, — хитро сказала Вальбурга, изящно опускаясь на диван, — что лечится исключительно экстренным чаепитием. — И сказками, — добавил Орион, укладывая плед на кресло и усаживаясь. — Особенными. О звёздах. Сириус уже тянулся за печеньем, изображая, что делает это с великой неохотой. — Я слишком взрослый для сказок. — О, тогда тебе точно стоит послушать. Звёзды — это дело серьёзное, — Орион потянулся к книжному шкафу, и бросил сыну заговорщический взгляд. — Знаешь ли ты, что твое имя носит самая яркая звезда ночного неба? — Самая-самая?.. Сириус замер. В протянутую руку отца прыгнула книга, он раскрыл потертый переплет, змеившейся вытертым серебром. — Почти, — подтвердил Орион. — Помнишь, что рассказывал дедушка Актрусу? Сириус находится в созвездии Большого Пса, рядом с Орионом — охотником неба. Это древнее созвездие, ещё древние греки видели в нём могучего охотника, и ты — его верный спутник. Регулус, обиженный вниманием к брату, тоже подполз поближе, опускаясь на свивающий с кресла плед. — А я где? Орион усмехнулся, поерошив сына по голове: — А ты — звезда в созвездии Малого Пса. Регулус чуть тусклее Сириуса, но зато он восходит чуть раньше. Ты — звезда утренней зорьки. И тоже очень важная. — Мы на небе рядом, кажется? — Сириус, посопев на выкрутасы брата, подполз ближе к матери. — Очень близко. Ваши звёзды ведут путников сквозь зиму. А если смотреть с земли в феврале — Сириус сияет выше и ярче всех, а Регулус следом идёт по небу, как младший брат. Вальбурга налила чай — сладкий, с чарующим ароматом бергамота. Сириус передал отцу чашку, а потом облокотился на её колени, потягиваясь. — Даже тут старше, — он украдкой показал брату язык. — Но помни, Сириус, чем ярче звезда, тем больше от неё ждут, — Вальбурга встрепала темные кудри сына, метнув взгляд на Ориона, — А Регулус — не меньше. Он может не ослеплять, но он упрям и точен. Регулус — король, само имя значит «маленький царь». Он ведёт за собой тех, кто ищет утро. Регулус гордо выпрямился, но гордое выражение было прервано зевком. Сириус фыркнул: — Ну уж нет, я царь. Он — мой оруженосец. — Вы оба цари. Каждый — в своём созвездии, — усмехнулся Орион. — Но звёзды, даже если ссорятся, остаются рядом. Всегда. Регулус уже прижимался к отцу, спрятав нос в плед, а Сириус шептал что-то Вальбурге, его голова тяжело лежала на её коленях. Когда оба мальчика уснули — один подле матери, другой — под плечом отца, — Вальбурга провела пальцами по вихру на затылке Сириуса. Ее улыбка чуть угасла, она посмотрела на Ориона, точно в продолжении их прошлого разговора. — Они вырастут. Разбегутся по небу. — Возможно. Но ты же знаешь, — Орион поднял глаза к окну, за которым медленно расступались облака, обнажая первые искры раскинувшихся небесных огоньков. — Даже когда звёзд не видно, они всё равно там.

***

День 8 августа выдался безветренным. Таким должен быть день, когда ты становишься явлением, а не просто юной леди. Впрочем, Беллатриса в глубине души и не была ей ни секунды — все эти манеры, взгляды из-под ресниц и жеманные поклончики под перламутровые аккорды — это было не ее. Её — когда воздух дрожит, словно в предчувствии грозы, когда головы разворачиваются, и в глазах читается один немой вопрос: «Она что, всерьёз пришла в этом?» Да, пришла. В платье цвета самого конца света. Почти черное, как перо ворона, с тончайшими блестящими мириадами звёзд нитями, ткань — шёлк из Милана, вшитые каменья — с рудников далекой северной страны. Оно обнимало фигуру Беллатрисы, как обещание, и перешёптывалось складками, когда она шла. Ни кружев, ни жемчужин, ни розовых лент. Только шелк, как ночная гладь, и серебряные булавки в волосах. Она знала, что это вызов. Совершеннолетняя — едва. Первый бал не на правах девочки, а взрослой волшебницы, леди. И по всем правилам — она должна бы быть в цвете сливочного мороженого, или в пастельной розе, или в небесно-голубом, как дочки добропорядочных домов. Но она — Блэк. И когда она вошла в зал, все это вспомнили. Хрустальные люстры ослепляли, как венцы. Шёлковая ткань стен, мозаика из яшмы и чёрного мрамора на полу, оркестр из лучших магических музыкантов, аромат жасмина и дикой черемухи. Летучие свечи в хрустальных кубах. Всё было роскошью, из которой рождалась гордость. И сегодня она — её корона. Она моргнула, — темные веки дрогнули веером ресниц, увидела их — своих. Матушка, в темно-фиолетовом бархате, как буря, надвигающаяся с горизонта. Бабушка Кассиопея — в угольно-зелёном шелке, худая, как изваяние древней богини, взглядом выжигала проходящих. Тётушка Вальбурга — в струящейся тени виноградного вина, царственная, внимательная, с лёгкой улыбкой, которую понимали только те, кто вырос с ней в одном доме. С холодным металлом взгляда для чужих, с теплыми искорками в украдкой бросаемых, поддерживающих взглядах — для нее. А сестры… Андромеда — зеркало, в котором отражалась она, Бэлла, только мягче, податливее. В серебре и синеве, с лёгким флером недосказанности. Она стояла рядом, гордо расправив худые изящные плечи— и теперь они были как две стороны луны: тень и свет. Нарцисса — дитя, но как она уже умела держать себя! Её золотисто-кремовое платье выглядело почти ангельским, если б не черная вязь опоясывающих лент. Она ловила восхищение, как златокудрая принцесса, опускала синие глазки, точно скромница. Мужчины смеялись. Дядя Орион, в расстёгнутом пиджаке и с неизменной иронией в глазах, как будто дразнил гостей: «А чего вы ожидали от благородного семейства Блэк?». Вечно чопорный отец стоял рядом с ним, задумчиво покачивая бокал, и, кажется, получал удовольствие, наблюдая, как гости глотают кислород вместо вин, боясь сказать хоть слово. Ее дебют был сюрпризом и для него. — Решила напомнить всем, кто здесь Блэк? — шепнул он, подавая руку для первого, традиционного танца с отцом: тем, кто привел ее в мир вместе с матушкой, с тем, кто теперь вводит ее в взрослый мир. Беллатриса улыбалась, вкладывая узкую кисть в его теплую ладонь. Бал продолжался — вихри платьев, пение чарующих скрипок, серебряный звон голосов, и всё было восхищением. Она кружилась с отцом, дядей, дедом, с кем-то из юношей, кто первый преодолел страх, и не думала о том, кто ее ведёт — их лица были плывущими тенями, именами, вписанными в родословные, но не в ее память. Сегодня Белла танцевала не для них. Она танцевала для себя. Для тех женщин, что стояли за ее спиной — матерей, сестёр, предков, что вышивали в ночи символы власти, заклинания на подоле, и терпеливо учили: сила не нуждается в разрешении. Только в осознании. Оркестр смолк на миг, и Беллатриса уже знала — следующий танец будет особенным. Не по списку, не по очереди в ее танцевальной карте, она повернула голову — и взгляд встретился с чёрными глазами Рудольфуса Лестрейнджа. Он был, как всегда, безупречен: высокий, темноглазый, с этими поддрагивающими уголками губ, что сейчас не осмеливались сложиться в улыбку. В мантии глубокого синего с отливом чернильного. Его лицо — точёное, вышедшее из-под руки неизвестного, но талантливейшего из мастеров, — дрогнуло от почти удивлённой улыбки, когда она протянула руку, едва касаясь кончиками пальцев его перчатки. Белый танец. Он начался — плавно, сдержанно, точно по нотам. Они скользили по залу, как две тени: она — стремительная, как порыв ветра, он — равновесие. Все смотрели. Беллатриса знала. Но в тот миг ей было всё равно. Потому что в глазах Рудольфуса отражалась она. В каждой тени ресниц, в каждой искорке чёрного зрачка. Он не отводил взгляда, будто заклинание было произнесено без слов. И это было не восхищение — не то, что она привыкла видеть. Это было нечто особенное, открытое, добровольное, восторженное. Почти молитвенное. А потом — случилось неожиданное. В момент, когда по правилам он должен был повести её в поворот, он вдруг замер, не отпуская ее ладонь — и опустился на одно колено. Не фигура танца, не репетиционная игра галантности, но жест древний и забытый. Его пальцы держали только краешек ее пальцев — будто он боялся смять, нарушить равновесие. Голову он склонил, и из этого положения черные, отражающие ее стан омуты посмотрели — в ее глаза. Белла чуть замерла. Мгновение — и она поняла. Это не было про поклон. Это было про признание. Он отдавал ей ведение. Опасное, величественное. Он не играл в рыцаря — он видел в ней богиню. И позволял ей кружиться вокруг, как ядро — вокруг которого вращаются стихии. Она пошла — не колеблясь — медленно, с достоинством. Её платье обвивалось вокруг него дымом, туфли почти не касались пола. Она вела, а он был центром, склонившимся перед бурей. В этот миг зал затаил дыхание. А потом оркестр грянул последний такт, и он вознесся, горячая даже сквозь перчатку, сквозь шелк ее платья ладонь легла на лопатки, и он закружил ее под плач умирающей скрипки. Последний аккорд — и он прижал ее к себе, а она касалась его заходящегося сердца прижатой к груди ладонью. И ее заходилось в унисон.

***

Андромеда первой заметила их — рыжеволосая парочка едва-едва переступила порог зала, когда её локоть мягко толкнул младшую сестру. — Смотри, Цисси. Пришли-таки. — О, Мерлин, ты посмотри на его пиджак, — прошептала Нарцисса, захихикав за кружевным веером. — Это что, портьера с кухни? Или он настолько плох в трансфигурации? Артур Уизли, худощавый, смущённый, в наряде, который и правда был словно вытащен из глубин пыльного сундука, оглядывался с видом человека, случайно оказавшегося в музее, где экспонаты могут укусить. Рука Мелании — Молли — Прюэтт вцепилась в его локоть с такой решимостью, будто она притащила его сюда через портал из самого Ада. — Её платье… — Нарцисса сдерживала смех, — она выбрала алое? В этом доме? — Даже цветом пытается затмить Беллу, — подхватила Андромеда. — Бедняжка. У неё в ушах серьги весом с пол-головы, а в волосах диадема, будто она выиграла конкурс «Мисс Амортенция». — По-моему, она его и выпила. Смотри, как щёки горят, — прошептала сестричка и поправила черную ленту на рукаве. Они уже отвернулись, обменявшись вежливыми реверансами с парой гостей под строгим взглядом матери, когда раздался изумлённый женский вздох и чей-то резко сорванный смешок. Посреди зала, при всем чистокровном обществе, рыжеволосая девушка, залитая огнём свечей и будто бы зельем бесстыдства, привстала на цыпочки и… …поцеловала Артура. Не скромно. Не по-детски. Не тихо. — О, нет, — прошипела Нарцисса. — О, да, — ядовито подтвердила Андромеда. О, как же красиво это вышло — и пусть леди Кассиопея закатила глаза, делая вид, что крайне заинтересовалась содержимым своего бокала, а багровый от гнева лорд Прюэтт открывал и закрывал рот. За локти его придерживали два одинаковых с лица рыжих юноши, с растерянностью глядящие на сестру. В зале воцарилась странная тишина, как перед бурей. И в этой мертвой тишине, над яшмой и хрусталём, под сводами, расписанными небесами, заискрилась — нет, засияла — улыбка сестры. Беллатрисы-она-это-провернула-Блэк. Она не сдвинулась с места, не моргнула. Только уголок её губ изогнулся, как кончик крыльев летучей мыши — сдержанно, грациозно, и абсолютно триумфально. Рудольфус Лестрейндж стоял рядом, на его локте все еще покоилась рука Беллы. Он не смотрел на Молли, не смотрел на Артура, ни на гостей, ни на набирающий обороты скандал. Только на Беллу, будто его самого опоили любовным зельем, но Андромеда могла поклясться — это было лишь темное очарование сестрицы. А вот его брат… Андромеда на миг почувствовала укол в груди. Рабастан Лестрейндж сжимал губы. Его взгляд — холодный, острый, почти жалящий — упал на Молли, и что-то в нём хрустнуло. Как бокал с шампанским, что он сжал так сильно, что тот лопнул. И стеклянная крошка зазвенела по мраморным плитам. — Она точно выпила зелье, — тихо пробормотала Нарцисса, — никто бы в здравом уме не стал целоваться с Артуром Уизли под взглядом отца и жениха. — Ну… — Андромеда чуть склонила голову, — теперь она и не в отношениях. — Вероятно, и не в роду. Обе сестры переглянулись, не сговариваясь, посмотрели на Беллу, и та, как будто почувствовав их взгляд, на миг встретилась глазами с ними. — Королева, — прошептала Нарцисса. — Блэк, — подтвердила Андромеда.