Toy

Глава 11

В заблуждение

— Добрый вечер, — произнесла я, и зал тут же отозвался улыбками — вежливыми, любопытными, заинтересованными. Я невольно улыбнулась в ответ, хотя внутри всё ещё дрожало. Ну, надо же с чего‑то начинать беседу, а то стою, смотрю на всех и хочется провалиться под эту сцену… Глубокий вдох. Ещё один. Голос, к моему удивлению, звучит ровно, хоть и чуть тише, чем хотелось бы: — Я не знаю вас всех, здесь сидящих, и вы меня тоже. Но среди вас сидит человек, который мне совсем небезразличен. Я не буду называть его имени. Он сам знает, что это предназначается ему, — бросаю взгляд в сторону Тома и Джереми. У Джереми мгновенно меняется выражение лица — в глазах мелькнуло что‑то вроде замешательства, а потом настороженность. — Я просто хочу его поздравить с наступающим Новым годом! Пусть мы больше и не видимся… Я не знаю, почему всё так получилось? Может, обстоятельства, а может, просто судьба у нас такая, — я переводила взгляд то на Тома, то на Джереми, и сердце билось всё быстрее. Том выглядел несчастным — он слегка опустил голову, будто ему было неловко. А Джереми — тот был не на шутку удивлён, даже шокирован. «Наверное, говорю это им обоим, — пронеслось в голове. — Одного не хочу обижать, а другого задеть за живое!» Я сделала паузу, чувствуя, как зал замер в ожидании. Кто‑то перестал жевать, кто‑то отложил бокал, все слушали меня — и это придало сил. — Хочу сказать, что я не сержусь на тебя. Да и сердиться‑то на что! Просто хочу пожелать, чтоб в этом Новом году сбылись все твои желания, чтоб удача всегда сопутствовала тебе! — я с трудом перевела дыхание, стараясь не дать голосу дрогнуть. — Будь просто счастлив, и тогда моё сердце будет спокойно за тебя! В зале повисла тишина — не неловкая, а какая‑то трепетная, наполненная пониманием. Кто‑то вздохнул, кто‑то кивнул, словно соглашаясь с моими словами. Я почувствовала, что говорю не только для них двоих — я говорю для всех, кто когда‑либо расставался, но сохранял в сердце тепло. — И напоследок, — добавила я чуть тише, но с новой уверенностью, — хочу спеть для тебя Listen to your heart. Музыкант бьёт по клавишам рояля — и музыка, словно волна, расплывается по всему залу, окутывает каждого гостя, заполняет пространство между столиками, отражается от хрустальных подвесок люстр. Я сумела сказать то, что так долго держала в себе, и теперь петь мне уже совсем не страшно. Напротив — голос звучит уверенно, мелодия льётся свободно, а страх отступает, будто его и не было. Словно вхожу в транс: есть только я, музыка и моё с трудом бьющееся сердце, которое вдруг начинает биться в такт мелодии. В груди — клубок противоречивых чувств. Мне обидно, до боли обидно, что Том изменил. Обидно, что Джереми избегает меня, хотя я чувствую: я ему не безразлична. Что со мной в этой жизни не так? Почему одни причиняют боль, а другие, кто мог бы подарить надежду, отворачиваются? Под эту песню мы танцевали с Томом на выпускном вечере — вот почему я её выбрала. Хотела ударить побольнее, напомнить о том, что было, о чувствах, которые он, похоже, забыл. Смотрю на него — у него погрустнели глаза, но взгляда не отвёл. Может, он всё‑таки не конченый прохвост? В его взгляде читается что‑то вроде раскаяния, или это просто игра света? Джереми тоже смотрит не отрывая взгляда — и на него это произвело впечатление. Я не ошиблась: он ко мне что‑то чувствует. Вижу это по тому, как чуть дрогнули его губы, когда зазвучали первые аккорды, по тому, как напряглись плечи, будто он борется с самим собой. Вот только почему не хочет сделать шаг ко мне? Может, даже к новым отношениям? Что его сдерживает? Страх? Сомнения? Какие‑то невидимые барьеры, о которых я не знаю? Голос звучит всё увереннее, мелодия ведёт меня, а слова песни будто говорят за меня — о надежде, о прощении, о возможности начать заново. Я пою не просто песню — я выпускаю на волю свои чувства, освобождаюсь от груза обид и вопросов без ответов. Песня кончается, и все хлопают мне — искренне, горячо, от души. «Нифига себе, — проносится в голове, — вот это аплодисменты!» Они звучат так громко, так искренне, что на секунду я замираю, не веря, что это всё — для меня. Том соскочил с места и уже направляется ко мне, а Джереми… его уже нет на том месте. Сердце тревожно стучит: меня смущают и довольные улыбки мужчин, и презрительные взгляды дам — будто я совершила что‑то непозволительное, нарушила негласные правила этого блестящего мира. Придерживаю подол платья, медленно и аккуратно спускаюсь со сцены, стараясь не выдать, как дрожат колени. — Как это понимать? — вдруг меня за руку хватает Джереми и резко разворачивает к себе. Его хватка крепкая, почти болезненная, а в глазах — буря эмоций, которую он не успевает скрыть. — Что понимать? — отвечаю я, стараясь говорить ровно, хотя внутри всё сжимается. «Ха-ха, Джереми клюнул на моё поздравление», — мелькает в голове. — Отпусти меня! Мне больно, если что! Он отводит меня в сторону от сцены, подальше от любопытных глаз, и только тогда ослабляет хватку. Мы оказываемся в полутёмном уголке, где приглушённый свет люстр едва пробивается сквозь дымку праздничного освещения. Вокруг — гул разговоров, звон бокалов, смех, но здесь, в этом маленьком пространстве, время будто замирает. Я отступаю на шаг, потираю запястье и смотрю ему прямо в глаза: — Ты чего так резко? — Ты думаешь, я ничего не понимаю! — щуриться презренно на меня. — Думаешь, я не знаю, что ты имела виду! — какой он умный, кто бы сомневался! — Не понимаю! О чём речь идёт? — смотрю, как Том обходит гостей и направляется ко мне. — Да брось! Не валяй тут дурочку! — Эмма хватает Тома за руку и что-то ему говорит. Черт Эмма! Не подводи! Отпусти Тома! — Да никого я не валяю! — смотрю в его зелёные соблазнительные глаза. Как же он хорош всё-таки! — Послушай меня, детка! Мне не нужна девушка! – говорит так будто я только что прыгала ему на хвост. Я всего лишь песню спела, ну чуть с подвохом, но без намека! Ну, или может быть? — Ты женат? — выпаливаю на ходу. — Нет! – кривит лицо брезгливо, будто иметь жену что-то сверх противное или ужасное. — Голубой? — он хмурит брови, наверно я его бешу? — Нет! - прошипел сквозь зубы. — Тогда не вижу в этом никакой проблемы, - пожимаю плечами и жду, что теперь он скажет? — Проблема в тебе! — Во мне? Интересно послушать версию его. — И в чём же? – не прекращаю смотреть в его глаза и глупо хлопать своими. — Я не могу встречаться с девушкой, — Джереми произносит это так спокойно, будто сообщает прогноз погоды. Я закатываю глаза. Глупее ничего не слышала — тупая отмазка! Внутри закипает смесь обиды и злости: как можно так легко обесценить всё, что только что повисло между нами в этом напряжённом разговоре? — Я могу только иметь игрушку в постели, — добавляет он, и у меня буквально отпадает челюсть. Что?! Вот это поворот! В голове не укладывается! — Я вижу, что ты не из тех, кто с этим согласится, — продолжает он, и его голос звучит почти… устало? В нём больше нет той теплоты, что была минуту назад. Я немного не врубаюсь, о чём сейчас говорит, но что‑то непонятное моему разуму начинает складываться в пугающую картину. — Поэтому хватит клеить меня, малыш, — он гладит пальцем по моей щеке, и этот жест, который так приятен, теперь лишь отторжение. — Если бы только знала… — он не договаривает, отводит взгляд и делает шаг назад. — Ой, прости! – пытаюсь нормализовать сбившиеся дыхание, и сбить подкалившую тошноту к горлу от услышанных слов. - Не знаю, чего ты там хочешь! И о каких там игрушках идёт речь! — Том уже в двух шагах, быстрее дружище, спасай меня… — Извини! Но я пела не тебе, и поздравляла тоже не тебя! – пусть обломится, волчья самоуверенная задница. Думаю, ему это будет полезно. За такое короткое время он уже два раза меня сбил с толку и отшил. — Амабель! — окликает меня Том. — Том! — довольно кричу и обхожу Джереми. – Я здесь! Том стоит на расстоянии, раздвигает руки в стороны — широкий, приглашающий жест. Он ждёт моих объятий и улыбается на все тридцать четыре зуба, будто ничего не было, будто не он когда‑то меня предал. Я на секунду замираю, в голове вихрь мыслей: «А почему бы и нет? Почему бы не сыграть по своим правилам?» Импульс берёт верх — я разбегаюсь в три шага и с размаху прыгаю в его объятия. Прижимаюсь к нему крепко — не столько душой, сколько напоказ, специально, чтобы разозлить Джереми. Чувствую, как Том тоже стискивает меня в объятиях и кружит — легко, весело, будто мы снова те беззаботные влюблённые из прошлого. Мельком бросаю взгляд в сторону — и вот он, Джереми. Стоит, окаменевший, плечи напряжены, взгляд растерянный, почти потерянный. Он смотрит на нас, и в его глазах читается что‑то, что я не могу до конца разобрать: обида? ревность? разочарование? И знаете что? Мне ни капли его не жаль. Внутри поднимается волна какой‑то острой, почти звериной радости — вот он, момент, когда я не жертва, не та, кого бросают или отвергают. Теперь я диктую правила. «И вот только откуда во мне столько подлости и жестокости к мужскому полу?» — мелькает мысль, но тут же растворяется в шуме музыки и смехе гостей. Может, это защитная реакция? Или просто накопилось — все обиды, все разочарования, все эти «я не могу», «ты не подходишь», «про чушь с игрушкой»? — Как же я скучал по тебе! — Том все ещё не отпускает меня и шепчет на ухо. — Я тоже, - прижимаюсь к его шее, а сама не могу свезти взгляда с Джереми. «Схавал гавнюк!» — Я знал! Что ты всегда за меня головой в омут! — Том опускает меня, чувствую под ногами землю. — Пойдёмте отсюда, ребята, — подходит Эмма с кислой миной на лице. Ей тоже наверно праздник не особо понравился! — Пойдёмте! — мы берем Тома под руки с обеих сторон и выходим из зала. — Через два дня мы такой Новый год справим! Вся Вирджиния будет содрогаться! — восклицает Том, прижимая нас к себе. И вы не поверите, все фразы сказаны громко и на показ. Джереми провожает меня взглядом дико-злого волка. Вот так вот вер Вольф! Не ты один умеешь пинка под зад давать! Весь вечер внутри меня всё ликовало от радости. Меня радовало то, что я показала ему, что он не пуп земли. Что чувствовать обиду не так приятно, что мы женщины тоже живые существа и нежные, которые хотят любви и ласки.

***

Я легла на кровать, уткнулась лицом в подушку, и моё недавнее ликование постепенно сменилось тоской и острой, почти физической болью. В голове снова и снова крутятся его слова: «Я могу иметь только игрушку в постели!» Не могу поверить… Мужчина, который мне так нравился, — тот, в чьих глазах я на мгновение увидела что‑то настоящее, — на самом деле не считает женщин за личностей. Женщина — игрушка. Как это низко! Как примитивно и жестоко! Фраза не выходит из головы, врезалась в сознание, как выгравированная на металле. «Женщина — игрушка! Я — игрушка!» Кошмар! Да никогда! Я не позволю так с собой обращаться — ни ему, никому‑либо ещё. Переворачиваюсь на спину, смотрю в потолок. В груди — тяжесть, будто на грудь положили камень. А ведь на секунду поверила: он другой, он искренен, он готов открыться… Но нет. За красивой оболочкой — пустота и цинизм. «Почему так больно? — думаю я. — Ведь я его почти не знаю. Всего несколько встреч, пара разговоров, один вечер, когда показалось, что, между нами, что‑то есть…» Но боль всё равно есть — потому что я поверила в возможность чего‑то настоящего. Поверила в него, поверила в то, что не существует. Закрываю глаза и глубоко дышу, пытаясь успокоить бурю внутри…