Stand by me

       — Доктор Уотсон, это правда, что вы покидаете нас? — девушка-регистратор печально улыбнулась, когда Джон передавал ей ключ от кабинета доктора Уолша, которого он обычно замещает. — У тебя не самая надёжная информация, Мелани, — добродушно рассмеялся он. — В клинике, где работает моя жена, появилось вакантное место травматолога. Я давно уже подумываю над тем, чтобы обзавестись постоянной работой, но пока это только планы. Уже пять лет после Афганистана Джон работал на замещении. Оклад его вполне устраивал, как и свободный график, но вместе с женитьбой появилась потребность стабильности во всех сферах жизни. — Желаю вам удачи. Мы все к вам привыкли и будем только рады, если вы найдёте время навестить нас, не обязательно по долгу службы.        Джон окинул прощальным взглядом место, где ему выпадало работать чаще всего: слишком яркий свет флюоресцентных ламп раздражает везде одинаково, в расставленных по коридорам аппаратах со снэками и кофе цены всегда одни и те же, жалобы пациентов во всех клиниках звучат идентично. Его взгляд вернулся к доброжелательному лицу регистратора и он мягко улыбнулся в ответ. Радовала только лишь привязанность коллег. — Спасибо, Мелани. Обещаю вас не забывать. Доброй ночи.               Доктор Уотсон вышел за дверь клиники, за которой начиналось чьё-то ночное дежурство. Может, в этом ком-то больше энтузиазма, чем в нём. Джон был расстроен охлаждением профессионального интереса. Военному врачу не место на гражданке. Работая с местными пациентами, он не чувствовал той особой важности, которую несёт в себе его труд. Джон часто отмечал, что большинству его пациентов под силу самостоятельно справиться с недугом, стоит только задействовать чуть больше ума и воли. Он не раз порывался уйти в скорую помощь ради работы в экстренных ситуациях, вот только платили там меньше, а объяснить такой поступок знакомым было бы затруднительно. Признаваться в любви к войне совершенно негуманно. По крайней мере, для гражданских, которые выступают против боевых действий и оплачивают их своими налогами. Кроме того, у него же есть Мэри, и им нужно копить деньги для осуществления общих планов.               Свет уличных фонарей притуплялся обволакивающей пеленой тумана. Сырость Лондона обдавала легкие приятной влагой. При свете дня принято было считать такую погоду омерзительной, но ночь придавала ей очарования. Джон добрался до станции метро и решил набрать жену во время ожидания поезда. — Привет, милый, — ответила Мэри, не дав сказать ему и слова, — прости, я задержалась на работе, так что ужин придётся готовить вместе. — Что-то серьёзное? Когда тебя ждать домой? — Нет-нет, ничего такого. Понадобилась моя помощь при инвентаризации, — Джон услышал писк кассового аппарата, — я уже сделала все нужные покупки и теперь отправлюсь прямиком домой. А ты где? — В метро. Скоро буду и помогу тебе с ужином. — Я люблю тебя, до встречи. — Я тебя тоже.               От станции метро до их дома пролегал чуть ли не целый квартал. Джон старался преодолеть его как можно быстрее, чтобы не задумываться о переезде поближе к центру, ведь он им пока не светит. Улица, на которой проживали они с Мэри, была хуже освещена из-за отсутствия заведений, работающих ночью.        Издалека Джон учуял терпкий запах корицы и списал его на чувство голода, всё-таки обед пришлось пропустить, да и ужин откладывается. Миновав последний перекрёсток, он уловил устойчивый запах ещё чего-то, что Джон, не будучи парфюмером, но любителем чая, опознал как запах бергамота. Но что странно, этот аромат не вытеснял корицу, а словно смешивался с ней в одном букете, отчего оба запаха ощущались только сильнее. Джон рефлексивно поморщил нос в попытке избавиться от фантомных благоуханий. До дверей его дома оставалось пройти один переулок, и когда Джон проходил мимо него, порыв встречного ветерка добавил смолистую кедровую нотку в палитру собранных по пути ароматов. Три пряных запаха переплетались в сладком дурмане и влекли его за собой, как путников привлекали к дверям таверны запахи свежей выпечки. Запахи корицы, бергамота и кедра приятно, но совершенно неожиданно возбудили обонятельные рецепторы. Для этого тёмного переулка скорее можно было ожидать амбре из мусорных контейнеров, чем такой сногсшибательный будоражащий фимиам. Джон остановился у придорожного фонаря и внимательно всмотрелся в темноту переулка, который образовывали близстоящие дома. Нюх обострился только сильнее, и когда во рту пересохло, Джон понял, что эти запахи не имеют ни малейшего отношения к пище или парфюму, ведь иначе выделилась бы слюна. Пересохший рот возвещал о жажде, жажде омеги. Только этого не хватало! Джон нервно сжал кулаки и решительно двинулся по направлению к дому, минуя переулок. Беспокойные мысли клубились в его голове извивающимися змеями. На улице никого кроме него не было. Большинство омег используют блокаторы во время течки. «Связанным» парам препараты не мешали учуять друг друга, зато не давали посторонним уловить течный запах. Одинокие омеги могли отказываться от данных препаратов, чтобы сыскать себе пару, но этот способ считался развратным. И снова же, на улице не было никого, кроме Джона, и то, что нос вёл его к переулку, указывало на то, что течный омега мог оказаться скорее бездомным, ведь у этой категории населения на блокаторы элементарно не было средств.        Джон замер у двери своего дома и принюхался ещё раз. В этом не было потребности, потому как резкий запах, казалось, уже пропитал его полностью. Доктор Уотсон не привык так реагировать на омег. Ему нечасто удавалось сталкиваться с проявлениями их природы, но в те редкие случаи он воспринимал особый запах как некий раздражитель, от которого можно абстрагироваться силой воли. В этот раз запах омеги обволакивал его сознание плотной дымкой. К зарождающемуся возбуждению прибавилось чувство опасности, да такое сильное, что отдавалось стуком в висках. От собственного желания уйти и скрыться в доме, протестующе скрутило желудок. Внутренний альфа, которого Джон не воспринимал как часть себя, считая всего лишь физической особенностью, взбесился. И Джон сдался. Он уже стоял на пороге и сверлил взглядом дверь, будто это она мешала ему войти, а не он сам не мог переступить порог собственного дома, оставив неизвестного омегу за его дверью. Джон чертыхнулся и двинулся обратно в сторону злосчастного переулка.        Он продвигался едва ли не на ощупь, касаясь пальцами каменных стен дома. Свет фонаря тускло освещал переулок, ограничиваясь короткой полоской света на повороте. Джону не нужно было видеть, чтобы идти. Устойчивый аромат буквально вёл его под руки, рисуя собственную карту. Увидев перед собой ржавый мусорный контейнер, Джон только убедился в суждении о бездомном омеге, но ему уже было плевать. Посередине переулка находился высокий железный забор, который условно отгораживал эту улицу от той, что находилась в конце переулка. В его железные прутья упирались ноги в дорогих начищенных туфлях. Опёршись спиной о мусорный контейнер, в неестественной позе лежал молодой человек, или нет, скорее мужчина лет тридцати. Пальто раскинулось под ним мятой подстилкой. Из-за темноты Джон не мог рассмотреть в подробностях живой флакон того благовония, что настойчиво лишал его рассудка. В душу закралось ноющее беспокойство: даже если он и бездомный, вряд ли бы выбрал этот переулок себе для ночлега, и уж точно не спал бы вот так на тротуаре даже не закутавшись. Может, пьяный?        — Сэр, вы в порядке? — спросил Джон, опускаясь на корточки рядом с незнакомцем. Ему не ответили. Одной рукой Джон потянулся к запястью омеги, чтобы проверить пульс, так, пустяковая мера, ведь трупы просто не могут так пахнуть, свободной рукой альфа огладил его лицо и вздрогнул, ощутив липкую кровь на подушечках пальцев. Джон проверил височную долю, но, к счастью потерпевшего, рана оказалась выше. Джона пробрала такая тревога, какой он не знавал даже в самые ответственные моменты своей службы. Состояние раненого омеги мгновенно вызвало у него чувство абсолютной эмпатии и всяческого сострадания. Он жаждал оказать тому любую помощь, которая только потребуется, всё, что можно, всё, что нужно. Желание оберегать и помогать захлестнуло с головой. — С тобой всё будет в порядке, ты выкарабкаешься, — бормотал Джон, обвивая неподвижное тело руками, хоть из-за темноты вовсе не мог определить степени риска, как и разглядеть всех увечий. Доктор Уотсон почувствовал необходимость говорить с этим человеком как с близким другом, несмотря на то, что они даже не были знакомы и тот не мог его услышать.        Джон поднял его на руки и аккуратно понёс в сторону своего дома. Хоть омега и был явно выше ростом Джона, но за счет омежьей тонкокостности его вес был вполне под силу невысокому, но крепкому альфе. Джон даже умудрился открыть входную дверь, не отпуская раненого с рук. Несмотря на непредвиденную задержку, он успел явиться раньше Мэри, о которой совсем забыл в свете случившегося. Увидев своего кудрявого подобранца при свете, Джон попытался обуздать неестественную для него панику. Слишком много крови. Из-под распахнутого пальто показалась белая сорочка, которая оставалась белой только небольшими участками, а всё остальное стало тёмно-красным, особенно в районе живота. Чёрно-синее длинное пальто обзавелось тёмным пятном в области правого плеча. Наспех стащив с пострадавшего верхнюю одежду Джон понял, что причиной тому огнестрельное ранение. К удивлению Джона, особый запах, обладатель которого стал ему пациентом, действовал теперь успокаивающе, уверяя в том, что когда омега оказался в его надёжных руках, тому больше ничего не угрожает. От этого Джону стало легче совладать с клокочущим беспокойством за жизнь и безопасность загадочного незнакомца. Джон избавил его от сорочки, чтобы открыть себе доступ к раненому животу. Он обнаружил полосующее ножевое ранение поперёк верхнего пресса, хорошо, значит нижние пары рёбер уберегли от повреждения внутренние органы. Окровавленная рубашка полетела за спинку дивана вслед за пальто. Убедившись, что внутренние повреждения отсутствуют, Джон увереннее поднял омегу на руки и держал его крепче, относя в постель.               Мэри улыбнулась сама себе, когда войдя в квартиру, увидела включенный свет. Джон поспел раньше её. — Милый, я дома, — крикнула она, поставив пакеты с покупками возле двери. Не услышав ответа, Мэри насторожилась. — Джон? Миссис Уотсон направилась на кухню, чтобы разобрать пакеты, и наткнулась взглядом на окровавленную рубашку, что валялась на полу у дивана. «Боже», — беззвучно произнесла она и поспешила в спальню. Джон склонился у кровати над незнакомым ей темноволосым человеком. На тумбочке расположилась аптечка, которую перерыли так, что некоторые препараты рассыпались по полу. Джон орудовал медицинским пинцетом, чтобы вытащить пулю из плеча омеги. Вокруг его пациента валялись салфетки, пропитанные кровью. — Боже, Джон, что случилось? — обеспокоенно поинтересовалась его жена, приближаясь к кровати. — Ничего, всё в порядке, всё хорошо, — успокаивающим тоном шептал он, обращаясь совсем не к Мэри. — Тебе нужна моя помощь? — Когда муж обернулся — Мэри застыла на месте. В выражении лица Джона читалось напряжение, по лбу струился пот, словно он полдюжины часов стоял за хирургическим столом, проводя тяжелую операцию. — Выйди! — твёрдо приказал он, упёршись руками по обе стороны от пациента, будто пытался закрыть его собой. Мэри непонимающе моргнула. В нос ударил раздражающий запах перца, а в глазах защипало, как если бы она резала лук. — Всё настолько серьёзно? — Мэри понимала, что задавать вопросы о том, что произошло, непозволительно в такой ситуации. — Только скажи, что я могу сделать. — Выйди отсюда, — прорычал сквозь зубы человек, в котором она не могла узнать мужа на тот момент. Грозовые глаза сверкали опасностью, а хищный взгляд из-подо лба вызывал инстинктивное желание отступить. Мэри последовала приказу, и убравшись из спальни, привалилась спиной к стене, пытаясь осознать происходящее. Тыльной стороной пальцев она прикрыла нос, пытаясь избавиться от устойчивого раздражающего запаха перца, лука и чего-то похожего на дешёвый табак. Этот раздражающий аромат и агрессивное поведение Джона натолкнули её на мысль, что пострадавший мужчина — омега, но разве может быть у них такой отталкивающий, зловонный запах? Мэри приоткрыла дверь, чтобы пронаблюдать за оказанием помощи.        Джон целиком и полностью сфокусировался на своих действиях. Все цвета и очертания мебели расплывались, превращаясь в мутное фоновое пятно. Уверенные пальцы время от времени возвращались к длинной изящной шее омеги, чтобы проверить пульс. Когда он вытащил пулю из угловатого плеча, из образовавшегося рваного отверстия хлынула кровь, и Джон попытался поймать её поток, прижав пальцы к ране. Совершенно нерациональное движение. Он заменил их салфеткой, волокна которой тут же вобрали в себя кровь. В дурманном, неосознанном жесте Джон слизал кровь со своих испачканных пальцев. Словно она и была источником пьянящего запаха, словно в ней особый аромат обретал вкус. Профессиональная сосредоточенность перетекала в оцепеневшее состояние одержимости, и перед тем, как продезинфицировать рану, Джон наклонился и прижался к ней губами. К тому времени, как доктор Уотсон закончил с перевязкой, количество использованных салфеток окружило их слоем окровавленного снега. Давно обработанный и забытый порез на животе напомнил о себе влажной алой лентой. Джон потянулся за салфеткой, но они закончились, и он почувствовал, будто может сделать что-то намного более правильное. Опустившись ниже, он провёл языком по всей длине раны. Металлический привкус крови показался ему терпким медом. Из-за этого странного жеста он почувствовал себя более полезным, участвующим, разделяющим боль.        Увидев это, Мэри судорожно втянула воздух и прикрыла рот рукой, чтобы не закашляться от неприятного запаха омеги. Смотреть дальше она не стала. Джон никогда не давал повода для ревности и сомнений, но он был альфой, и где-то внутри она ожидала, что зов природы отнимет его у неё. Но эти странные обстоятельства, это совершенно животное поведение… Всё это причиняло ей боль, а то, что в силу своей «обыкновенности» Мэри не могла полностью понять происходящего, вгоняло её в неуверенное и тревожное состояние.        Даже обработав все видимые ранения Джон не получил успокоения. Глаза омеги оставались закрытыми, пухлые губы — бледными, а тело — неподвижным. — Худшее уже позади. Ты в безопасности, — уверил Джон своего внеурочного пациента и взял его безвольную руку в свою. Всем существом он хотел оградить омегу, стать ему живым щитом от незримой миновавшей опасности. То, что Джон держал его руку в своей, только усилило странную, мистическую зависимость. Он переплёл их пальцы, и запах словно приобрёл тактильное осязание. Джон не мог надышаться им, оторваться от него, хоть и сделал всё, что мог. Чем дольше Джон находился рядом с этим омегой, чем внимательнее всматривался в прекрасные черты точёного лица обрамлённого тёмными кудрями, следил за движениями мерно вздымающейся груди с россыпью милых родинок, тем сильнее преисполнялся жаждой мести к человеку, что нанёс ему увечья. Воспалённый разум подбросил альфе ужасающее подозрение. Что, если это было изнасилование, замаскированное под грабеж/потасовку? Ничто не указывало на это слишком сильно, но внутренний альфа требовал проверки священных территорий, что оказались в его владении. В нормальном состоянии Джон сам бы себе врезал за эти мысли и действия. Но состояние не было нормальным, так что он решительно избавил омегу от обуви и подрагивающими руками стянул с него узкие костюмные брюки, белые трусы были запачканы кровью от раны живота, но их Джон не тронул. Альфа жаждал скорее опровергнуть свои подозрения, а одна только мысль о действительности изнасилования заставляла его утробно рычать и придавала готовности броситься по следу и растерзать насильника. Доктор Уотсон слегка раздвинул длинные обнажённые ноги своего пациента и пробежался по ним цепким взглядом. Никаких царапин, следов от ногтей, синяков и прочей мерзости, но альфа не верил одним только глазам. Он провёл ладонями по тонкой гладкой коже бёдер омеги. Пульсация крови в паховой вене, на которой задержалась ладонь Джона, откликнулась жаром внизу живота, но он просто не мог оторвать рук. Он скользнул ладонями вниз от бёдер до коленей и икр, и разорвал прикосновение у самых кончиков холодных пальцев.        Когда Джон оказал омеге необходимую медицинскую помощь, рассудок начал постепенно остывать. Кроме того, он почувствовал дикую усталость, скорее эмоционального характера, поскольку те ощущения, что он пережил рядом с омегой были слишком усилены природой альфы и для обычного человека были бы равны сильнейшему потрясению. Накрыв омегу по грудь легким одеялом и оставив его отдыхать за закрытой дверью спальни, Джон на ватных ногах поплёлся в гостиную. Он увидел хрупкую фигурку Мэри, свернувшуюся на диване под шерстяным пледом. На журнальном столике возле неё стоял полупустой стакан воды. Наваждение спало и он вспомнил о грубости, несправедливо проявленной к жене. — Мэри? — осторожно позвал Джон. Она только всхлипнула, тогда он накрыл рукой её плечо. — Прости меня, я был… — Джон запнулся, — не в себе. — Ты выглядел разъярённым зверем, чью пару смертельно ранили. — Нет. — Когда я предложила свою помощь, ты посмотрел на меня так, словно глотку был готов перегрызть. — Я вовсе не… — Ты буквально зализывал его раны, — Джон кожей мог почувствовать её страх перед животной сущностью и от этого пропитался отвращением к самому себе. — Послушай, я не знаю, что это было. Я почуял запах, пошёл по его следу и нашёл этого раненого… человека. Я никогда не реагировал таким образом, может, всё дело в его течке и моём чувстве врачебного долга… — Ты не знаешь его? — спросила Мэри с явным недоверием. Джон отрицательно качнул головой. — Тогда тебе следовало вызвать скорую и даже полицию. — В тот момент я не подумал об этом, — виновато ответил Джон и присел рядом с женой. — Так бывает. Это то, кто ты есть, Джон, и то, кем является он. Это так работает, — её голос дрогнул при воспоминании той одержимости, с какой Джон обрабатывал ранения омеги. Джон приобнял её за плечи. — В первую очередь я твой муж и я люблю тебя. То, что есть у нас с тобой — единственное настоящее чувство, которое я могу признать. Этот человек… я просто оказал ему помощь. Он придёт в себя, позвонит своим близким, его заберут и мы никогда не увидимся. Всё, что случилось сегодня — плохо, и мне очень жаль, что это причинило тебе боль. Я не хочу быть животным, которым предстал перед тобой. Ты мне веришь? — Да. — Мэри обняла его в ответ и уткнулась носом куда-то в шею. Она всегда знала, на что идёт, заключая брак с альфой, а Джон вёл себя настолько безупречно, что позволил ей забыть о его природе. — Сегодня нам придётся спать на диване. — Почему? — искренне удивился Джон, ещё не успев отойти от произошедшего. — Потому что у нас всего одна спальня, Джон. И ты поселил в ней пациента.        Уотсоны с трудом поместились на диване в гостиной, крепко прижимаясь друг к другу. Джон сжал Мэри в объятиях так, словно старался уцепиться за якорь своей человечности. Он бесконечно был ей благодарен за понимание. И только находясь на грани сна, он глубоко вдохнул разительный аромат, пробуждающий в нём сумасшествие.