Подсевшие

У Кая тысяча и один ответ на то, что он даже не знает — просто мелет языком какую-то чушь, эмоционально вскидывая руки вверх и, время от времени, распахивая свои глаза так широко, что, кажется, в них можно сгинуть. Бонни думает, что привыкнуть к этому нельзя, но фатально ошибается, когда понимает, что тишина последнее, что ей требуется для спокойствия. Он затыкается, и от молчания — сквозного ранения в голову — хочется рвать глотку в тупых замечаниях, которые Каю нужны в последнюю очередь, но, будто играя в покер со своим терпением, он продолжает их слушать, обещая взглядом, что однажды вырвет Бонни язык. Пожатие плечами — дерзкая, а значит, готовая к смерти — Паркер рассматривает с усмешкой одобрительной и, что есть силы, сковывает свои пальцы на её тонкой, точно как у лебедей, которых он встречал на реке Уилламетт, шее. Тук. Тук. Тук. Бах! Ух, думается Паркеру, ну и взгляд у тебя, дорогуша, когда Бонни, стискивая воздух зубами, начинает хлопать ресницами в своей неповторимой убийственной манере. На их кончиках можно вполне различимо прочесть неоновую, мерцающую болотно-зелёным фразу: «Пошел нахрен, Кай». В неравном поединке болезни и благоразумия побеждает, конечно же, безумие, но пальцы разжимаются, и Бонни, проклявшая его тысячи раз Бонни, в благодарность дарует мигрень, от которой он, словно от щекотки, хохочет до слёз. Она смотрит на него прямо, с выгнутой дугой бровью и хочет, чтобы в своём смехе Кай, наконец, задохнулся, получая взамен на мечту ментоловое дыхание в сантиметре от губ: — Я без ума от тебя, Бонстер. И он как ни в чём ни бывало продолжает молоть языком чушь: об Осирисе, будь он не ладен, о современном арт-грёбаном-искусстве и о заброшенном на юге Латвии городе, в котором хотел бы побывать однажды. Нахер ей эта информация, Бонни не знает, но не слушать его невозможно. Голос Кая становится необходимостью, сравнимой с героиновой зависимостью. Бонни, вскользь бросая на него взгляд, думает, что подсела. И, безусловно, оказывается права. — Это все — для тебя, — пряно-ядовито улыбается Кай, черкая zippo единожды: дом Сальваторе в один миг краснеет, шипит и распадается по обугленным частям. Бурбон, который она стискивает в замершей руке, оказывается как нельзя кстати — пять горьких глотков идут на пользу. Кай скалится по-шакальи, то и дело оборачиваясь к ней, но, читая злость в зрачках — докатился — с недовольной миной замолкает. — Какого чёрта ты его спалил? — выражения подбирать не приходится, и Бонни, толкая его в грудь рукой, впивается глазищами-озёрами, пытаясь найти в Кае хоть грамм адекватности. «Боже правый, ну и дура ты, Бонни». — Уже озвучил, — сладко распевает Паркер и, оборачивая её лицом к огню, наслаждаясь оголенными лопатками, шепчет в шею. — Деймон заслужил — ты знаешь. Он любит стискивать её застоявшуюся боль руками и давить до тех пор, пока не увидит настоящие эмоции. Бонни, разгадав эту простую игру, любит его обламывать. — Ты так ненавидишь его за то, что он меня не спас, и готов из кожи вон лезть, чтобы ему насолить, — Бонни резко оборачивается к нему лицом, выдувая мятный пузырь из «love is» и тут же его лопая, — и мне интересно... Это какая-то форма зависимости или проявление любви в самом мерзком её виде? Тук. Тук. Тук. Бах! Кай молчит полминуты и, полосуя её худшей из всех возможных улыбок, отвечает: — Бери по максимуму, милая. Целовать его дрянные губы, несущие круглосуточный бред, на фоне горящего прошлого, если не максимум, то точно что-то на него похожее. Кай, забирая себе её жвачку, думает, что это — только начало и точно не предел. Кай заражает, а Бонни, заебавшись размышлять о «плохо» и «хорошо», добровольно принимает шприц. Адреналиновый. В самое сердце. Тук. Тук. Тук. Бах! Трасса горит под колёсами кабриолета, летящего на юг Латвии.