Подсевшие

Кай бы не отказался, если бы ему предложили сжечь Бонни на костре. Нет, правда, это суровая необходимость, словно воздух, словно вода для рыб. Ведь когда она раздевается, он выходит из строя. Все летит к чертям. Мысли замирают — в Бостоне, в Нью-Мехико, в Брюгге, — и остается сдаться. Продавать душу дьяволу так просто, когда дьявол облачен в женский лик. Кай ненавидит эти черные кружева, бесноватый взгляд и оголенные ноги, но поклоняется ей от начала и до конца. Бонни знает, уж слишком очевидна его зависимость. Бонни раздвигает ноги, уж слишком хочется зависеть от этого. Отдаваясь зверю, нельзя оставаться жертвой — негласная истина. Беннет понимает очень скоро, что от жертвы в ней ни страха, ни боли, одна черная пелена да его глаза, заполонившие собой все существо. И когда грани стираются, когда мертвые в ее голове уходят на заслуженный покой, она срывается с катушек и горит. Бесконечно. — Тебе место в аду, — шипит она сквозь зубы и запрокидывает голову назад, чувствуя шипы его рваных поцелуев. Больше, Кай. Еще. — Давно забронировано. На две персоны, — рычит он и впивается пальцами в обнаженные бедра, заставляя ее прогнуться. Господи, будь ты проклята! Она вырывается, оборачивается и смотрит прямо в глаза — губы Кая вспарывает ухмылка. Демоны ревут, в голове их гребаная какофония голосов, советующих разорвать ее на части и уже выбросить из своей ебанутой жизни. Он не подчиняется им, но падает на колени перед ней, пришпиливая спиной к стене. Захочет убежать — убежит, но этого никогда не случается, и, по всей видимости, не случится, пока он ловко и похабно задирает её короткую юбку вверх и ведет рукой так, что из груди Бонни вырывается стон. — Тшшш, — требует Кай молчания, не желая его вовсе. Ему хочется нарушать устои и догмы, хочется рвать шаблоны и выплевать свое презрение, и рядом с Бонни это удается. Иногда ему кажется, что Беннет создана для него и ни для кого больше — сотканная из сомнений, твердых мнений, ангельской чистоты и дьявольской порочности. И д е а л ь н а я. Он хочет орать о том, что она его гребаный мир, и не стань ее, он точно поедет крышей. Ему хочется шептать о любви, о своем сердце и о ее зеленых глазах бесконечность. Вместо этого он срывает с нее одежду и трахает. Потом Каю кажется это гнусным — он бывает жесток, — но Бонни молчит, потому что ей хватает взгляда. В нем слишком много преданности, безумия и, твою мать, безграничной нежности. Не так как должно быть. Совсем не так. Поэтому не отпускает. Поэтому она падает в их персональную бездну, отдаваясь где-то в переулках Рима, судорожно целуя его тело на полуночном пляже в Малибу, отдавая все, что есть за душой на каких-то отрезках времени и пространства. И где-то — уже и не вспомнить где именно — Бонни, положив голову на его колени и смотря на угасающие в зареве рассвета звезды, тихо сообщает: — Я тебя тоже. Кай улыбается. Улыбается, зная, что врал самому себе, когда решил, что сходит с ума от ее наготы и навязанной порочности. Дело всегда было в чем-то ином.