Ultima ratio

Из окна этого дома видно, как на качелях качаются дети. Данковский закатывает рукав, держит ремень зубами. Дети не смеются, но так было заведено всю их жизнь - приходить сюда в три пополудни, и качаться, качаться, пускай голова кружится и тошнит - пока мама не окрикнет грубо, и они услышат скорее не её голос, а грохот шайки с бельём о подоконник. Пробило пять. Их мать вчера занервничала, покрылась пятнами и ушла из дома, даже не обняв их на прощание. Она плакала, и говорила слушаться старших. Данковский бьет себя по предплечью, но упрямая вена всё никак не покажется - может, у него уже все перед глазами плывёт настолько. Цепкие когти ломки уже скребут голени. Дети бы сказали, что это шабнак крадётся за дядей Бакалавром, и что ему нужно, чтобы дядя Гаруспик отвёл беду, спутал следы - и шабнак его не найдет. Матери бы шипели на детей, но не спорили. Бурах крадёт для него морфий, и шабнак отступает. И Данковскому вовсе не стыдно. Только бы Катерина не углядела в его глазах отражение своих, только бы Артемий не бросал его. И тогда будет всё хорошо. Будет морфий - и будет всё хорошо. Дети слезают с качелей - прекращается ставший привычным скрип. Они нетвердо ступают на землю и бредут домой, покачиваясь, пока их не нагоняет сердобольная соседка и не хватает за руки, волоча в дом. Данковский наблюдает за ними, прижавшись лбом к стеклу. Между пальцами скользит ремень. Он же не мог подсесть за неделю, а кажется, только в понедельник уехал его поезд. В понедельник, полгода назад, и он тут всё сидит, и шабнак зарится на его кости, ухмыляясь блеском нечистой иглы. Пахнет спиртом, пахнет могильной землёй - это с его подошв. Как начали копать ямы прямо на улицах, так вся земля стала могильной. Пахнет твирью. Слышатся шаги. Полгода. Как они ещё не передохли все. Артемий кладёт на подоконник две ампулы. Данковский смотрит на него исподлобья, выгнув шею - лучше бы перестал, лучше бы вскрыл уже, придумал какой ритуал, чтобы отдать этого демона Степи. Может, и помогло бы - а Даниилу точно легче бы стало. Полгода. Так много гнилой плоти слилось с телом степи, так много горячей крови, что весна расцвела твиринными шанкрами на коже Города, бурой ржавчиной начала подгрызать каменные мостовые и пороги домов. Одонги, правда, на эту твирь и не зарятся. Даниил моргает - а Артемия уже и след простыл. - Бурах, - его губы слеплены сухой воспалённой коркой, и выходит не голос - гортанный стон. Но звать смысла нет. Даниил соскребает себя с подоконника, прячет ампулы в саквояж. Черный плащ ложится на плечи, словно сброшенная кожа - неуютно и тесно. Жарко. Даниил идёт по улицам. Шесть вечера - время обхода. У него двадцать адресов, новые двадцать, и он уверен, что в живых останется домов пять к его приходу - хлюпает под подошвами рыжая грязь. В саквояже бренчат круглые таблетки иммунников - даже удалось припасти коричневых, разграбив мёртвый дом. Россыпи таблеток. Бутылка морфина. Бутылка твирина. Несессер, две ампулы, шприц. В первом доме дверь распахнута, а на пороге лежит мужчина лицом вниз. У него на голой шее трупные пятна, и Даниил пинает его обратно в дом, чтобы зараза дальше не летела, попутно открывая саквояж. Возможно, ему повезло, и мародеры ещё не успели разграбить дом - тогда и следующей семье повезёт, и у них появится чуть больше надежды на то, что следующий рассвет они встретят на земле, а не под ней. У мужчины в кармане - старый пистолет. Даниил забирает и его. В кармане плаща верткими ужами скручены чёрные ленты. Даниил вяжет такую на ручку, чтобы Исполнители вынесли тела. Черные языки реют на ветру. Словно парад - смерть шествует, а Даниил - ее ангел. Детские крики заместо фанфар, гробовое молчание вместо радостных криков. У него на пути - очередной покрытый плесенью дом. Вчера ещё в нем было безопасно. В двери этого дома заходит Бурах. Даниил бежит через всю улицу, потому что он приказал Артемию, настоял, умолял его не ходить в больные районы, делать вакцину, искать панацею, не-выходить-из-здорового-района, но черта с два. - Артемий! - дверь захлопывается у него перед носом. Даниил так зол, что уходит на следующий адрес, побираться по трупам, даже не попытавшись его оттуда вытащить. Зато сегодня - ни Пётр, ни Андрей, ни Мария, ни Ева не заразились. Даниил хочет упасть и уснуть на пороге Каиных - вместо этого он оставляет лекарства и бредёт куда-то. Пока может идти. Пока каппиляры не обратились в стальные кораллы, и пока он может думать. Ноги приводят его к Машине. Он не удивлен, обнаружив себя на старой железной дороге. Вдалеке, где-то в Степи, один за одним загораются высокие огни. Они мерцают через мутный твиринный туман, а знакомый женский крик выбивает почву из-под ног Бакалавра, и он бежит, спотыкаясь о боль Петра, раздирая руки об отчаяние Андрея, и его слепит последняя вспышка силы Марии. Он бежит к родным ему, вверенным людям - и место ему там же, на костре. Запах гнилого мяса и твири перехватывает его поперек груди, за ним - руки Артемия. Бурах волоком тащит его от костров, и от далёких, затихающих голосов, а Даниил кричит его имя, и материт его почём зря, называет слабовольным ублюдком, и говорит, что если бы Артемий его любил, то убил бы ещё давно, когда Даниил только сел на иглу, а это было так давно, что никто из них не помнит, почему это произошло, и почему-то зовёт Артемия всё громче, будто бы тот его не слышит, зовёт, пока есть силы. А шабнак вылезает из сырой земли и хватает Данковского за ноги, пьет его кровь, заменяя её кислотой, и когда её когти впиваются Даниилу в горло, он уже ничего не видит. А когда наваливается темнота, пропадает и боль. Значит, и Даниил пропадает. Остается только один запах. Лежалые стебли белой плети, сочный надлом савьюра. Парное молоко, горячая кровь. Карболка. Запах обретает форму - и Даниил чувствует, как его руки касается нечто тёплое. Он чувствует руку. Открывая глаза, он видит осунувшееся лицо Артемия. И сиреневый свет стен Многогранника. Артемий откидывается назад и опирается на стену. Наверху и внизу бродят молчаливые дети. - Я не мог тебя разбудить, - говорит Артемий, всё ещё касаясь пальцами ладони Бакалавра, - но я честно пытался. Сон. Рядом Даниил замечает металлический блеск бутылки мерадорма, но не помнит, чтобы его пил. - Я... - Аглая. - прерывает Даниила Артемий, и жесткая складка пролегает на его лбу. - Она вынесла тебе приговор до совета, обвинив тебя в противодействии властям. Мария не успела предупредить, она была занята пытками родственницы, и я не знал, что она что-то сделала. Слова Артемия звучат, словно мёртвая каша, и Даниил не понимает ровным счётом ничего. Он пытается встать, но его желудок стремится вниз, поэтому Артемий легко притягивает Даниила к себе, словно куклу. Куртка у Бураха грязная, но Даниил безразлично утыкается в неё лицом. - Объясняю, - голос Артемия отдаётся эхом, но с каждой секундой Даниилу всё легче его слушать, - Аглая задумала избавиться от тебя на совете. У тебя же были чертежи... И приказала перехватить тебя в городе в шесть, чтобы никто ничего не успел. Совет. Сегодня же совет. - Но она не рассчитала того, что Мария теперь всё слышит, а Капелла не мешает ей слушать. Алая хозяйка вступила в силу, Данковский, радуйся. Твоя взяла. И как она узнала про тебя, так весь город заставила линчевать Инквизитора. Кажется, Артемий был в неё влюблен. Кажется, это говорила Оспина. Кто называет любимую не по имени, а так, безличным страшным словом? - Блок не смог ей сопротивляться. Города больше нет. Нет ничего, чем бы дорожил Артемий. И Даниил считает, что заслуживает получить скальпель в живот прямо сейчас. Фиолетовое марево цветных пятен плывёт, а дети плывут среди него, счастливо и бессмысленно улыбаясь. - Всё, что у меня осталось - это ты. И лучше бы скальпель, честно слово. - Надо бы выбираться. Когда ты придёшь в себя, то всё поймёшь. Даниил держится за локоть Артемия и медленно поднимается по ступеням. Песиголовцев не видно, как и Каспара. На свежем воздухе Даниила тут же тянет блевать, и он чудом сдерживается. Воздух больше не пахнет гнилым мясом. Воздух пахнет порохом. - Будешь смотреть? - Даниил кивает, поджав губы. Он не принимал морфия. Петр жив. Андрей жив. Ева жива. Живы Каины. Жива Мария. Умер целый город у его ног, превратившись в черное пепелище. Ветер воет на вершине Многогранника, воет на разные мертвые голоса. - Весь Таглур Гобо выжил, так что Мария и Капелла плетут линии для нового города. В нем ведь детей растить, - Артемий берет Даниила за руку, отводит от края, - Посмотри. С другой стороны. А там, куда пепел не долетает, виднеются кострища, мерцают в ряд. И люди вокруг них, и палатки, и косые складские ящики - много людей, настоящий муравейник. - Там нужна помощь. - голос у Даниила всё ещё сиплый, - Идём. Вот почему взрослые ничего не видят в Многограннике. Взрослые видят кошмары - а о них положено молчать. Он полгода провел в аду и не хочет ничего спрашивать. А честно говоря - боится. Даниилу всё ещё кажется, что Артемий столкнёт его вниз. Даниил все ещё не разучился хотеть умереть, и от рук человека, которого - от рук Артемия. Они идут по Степи, переплавившись через Горхон на плоскодонке. Артемий уже не ведет Даниила под руку, но тот невольно тянется ближе. - Я думал, ты умер, - негромко начинает Артемий, когда Горхон остаётся позади, - три дня слушал твой голос в Степи, а потом понял, что ты меня зовёшь. И сорвался искать, прости, даже еды не прихватил. - А как я матом тебя крыл, слышал? - усмехается Даниил и Артемий ему вторит. - Слышал. Только чем заслужил? Даниил думает о том, сколько же твири проросло на этом берегу, касается зонтика дурманных цветов и обламывает верхушку. Он идёт, покручивая стебель в пальцах, а Артемий смотрит на это, как на чудо, равное нависшему у них за спиной. - Мне снилось, что ты воровал для меня морфий, а я колол его, потому что сошёл с ума в чумном городе, и всё никак не мог умереть, - говорит Даниил, стараясь смотреть вперед, - А потом люди сожгли Каиных, и Стаматиных, всех сожгли, а ты не пускал меня на костёр. Сухая трава хрустит под ногами, и также, только громче, хрустят рёбра, и каждый молчаливый шаг ломает Даниилу грудную клетку. - У меня нет другого выбора, - говорит Артемий Останавливает Даниила за плечо. Вешает что-то на шею. Ярмо. Лёгкая белая кость ложится на их плечи тяжким грузом общего бремени. Но: Когда Артемий держит Даниила за руку, становится несколько легче. Впереди виднеется тёмный силуэт зарождающегося нового мира в контрсвете костра .