Звёздный свет

      Когда звенит будильник, Хелена не спит. Она не спала всю ночь, ворочалась с боку на бок, пока наконец не улеглась на спину и не уставилась в потолок.       Обычно у неё нет проблем со сном, но это — ночь перед очень важным утром.       Пальцы Хелены уже не так проворны, как раньше. Она долго возится с выключателем на будильнике, в конце концов ухватывается за него и поворачивает. Рядом на постели храпит Мика. Последние несколько лет храп становится хуже — с возрастом всё в организме увядает, слабеет и становится хуже.       В молодости Мика слишком долго прожила в ячейке со звонком, и теперь, чтобы проснуться, ей требуется не тихое треньканье будильника, а нечто более настойчивое. Впрочем, неважно. Ванная будет в распоряжении Хелены, потом она поставит чайник для утреннего чая, а потом вернётся и разбудит Мику.       Она медленно, с трудом поднимается. Ногами нащупывает тапочки рядом с кроватью, после нескольких попыток завязывает пояс халата.       В ванной Хелена рассматривает себя в зеркало. Её волосы белы как снег и коротко подстрижены. Лет двадцать назад они начали не на шутку редеть. Прядь на затылке стоит торчком: она смачивает ладонь и приглаживает её. Проводит пальцами по сети морщинок у глаз, по глубоким линиям на щеках и возле губ.

***

      — Так и знал, что ты здесь.       Хелена испуганно подскакивает и крепче стискивает глиняный цилиндр. Она словно защищает его всем телом, прижимает к впадинке под рёбрами, куда он как раз помещается.       Через плечо Хелена оглядывается на Уолли, который закрывает за собой дверь. Он медленно идёт к ней, осторожно садится на пол рядом, свесив, как и она, ноги с края платформы над смотровым отсеком.       — Не люблю сюда приходить, — произносит Уолли. Он протягивает руку вперёд, к иллюминатору, и не дотягивается на несколько дюймов. — Только это стекло, — говорит он. — Ничего, кроме этого стекла, между нами и просторами космоса.       Руки Хелены, сжимающие цилиндр, опускаются на колени. Она неотрывно смотрит в иллюминатор на далёкую, бескрайнюю красоту.       — Это не стекло, — отвечает она. — Это окуперм толщиной в три четверти метра. Если мы столкнёмся с астероидом в десять раз больше корабля, он нас даже не поцарапает.       — Слова инженера, — тихо смеётся Уолли. — Всё, о чём я сейчас могу думать: от вакуума нас отделяет три четверти метра чего-то прозрачного.       Хелена могла бы ответить, что жилые отсеки тянутся вдоль внешней стенки корабля, и эта стенка, со всеми слоями металла, изоляции и арматуры, намного тоньше, чем окуперм. Когда Уолли спит, расстояние между ним и вакуумом гораздо меньше, чем сейчас. Но она и не глядя на него знает, что он сидит, вцепившись в край платформы побелевшими пальцами. Поэтому не говорит ничего.       — Каково это — снова держать её? — спрашивает Уолли.       Хелена смотрит на цилиндр — урну с прахом Кристины. Проводит большим пальцем по линиям, вытисненным на поверхности.       — Не хватит слов, чтобы описать.       — Наверное, как давить на синяк, — предполагает Уолли. — Больно и приятно одновременно?       Хелена печально смеётся.       — Нет, совсем не так. Но, пожалуй, это самая точная метафора.       Какое-то время они сидят молча.       — Это единственное, что нравилось ей в путешествиях, — произносит Хелена очень тихо. Ей не нужно пояснять, как редки дни, когда агенты могут вот так сидеть на смотровых платформах и любоваться звёздами. На пути от одной планеты к другой бывает пара суток, когда корабль прекращает движение и навигаторы проверяют координаты, чтобы убедиться, что на пути нет чёрных дыр. В такое время они с Кристиной всегда приносили с собой планшет и с его помощью находили звёзды и созвездия.       — Я знаю, — отвечает Уолли. — Но… но ты всё равно считаешь это верным решением. Забрать её.       Хелена снова крутит цилиндр в руках. Ей невыносимо, когда какая-то его часть делается холодной на ощупь. Она спала с ним под одеялом, а когда проверяла двигатели, то оставила его под подушкой.       (В тот первый день она едва удержалась, чтобы не засунуть его под рубашку и носить там во время работы.)       — Да, решение было правильным, — говорит Хелена. — Увезти её с Иллирии и оставить покоиться на Терре, где она была счастлива.       Уолли делает вдох, задерживает дыхание и произносит, как будто пересиливая себя:       — Кстати о счастье на Терре…       — Не сейчас, Уолли, пожалуйста. — Хелена раскаивается во многом, очень многом, что было за время их последней остановки на Терре. В любви, которую ей предложили, — в любви, которую она не столько приняла, сколько нырнула в неё с головой, впитала в себя, наполнилась ею до краёв и то, что пролилось, вернула источнику, не переставая сознавать, что это закончится двумя разбитыми сердцами.       — Завтра, — говорит она. — Сегодняшний день со звёздами — для моей скорби. А завтрашний пусть будет для моей вины. Я обещаю сидеть тихо, если ты захочешь отругать меня за то, что разбила сердце твоей дочери.       — Хелена, — печально произносит Уолли. Пол чуть двигается, когда он подвигается ближе и обнимает её за плечи. — Что с нами стало?       Она цепенеет. От застывших плеч это ощущение передаётся позвоночнику, тянет его вверх и вниз, будто стрела с двумя наконечниками. Хелена порывисто вдыхает раз, другой и прислоняется к нему, прежде чем убедит себя не делать этого. Потом склоняет голову на плечо Уолли, а тот опускает руку ей на спину.       Она всё чаще забывает, что он младше неё.

***

      Хелена зажигает плиту, когда слышит скрип кроватных пружин и старого паркета. В ванной журчит вода, и потом раздаются шаги возле кухни — как раз когда вода начинает закипать.       — Ты как раз вовремя, дорогая, — говорит Хелена. — Доброе утро.       — М-м-м, доброе утро, — отвечает Мика. Она подходит сзади, обнимает Хелену за талию и целует в шею. — Готова к сегодняшнему событию?       Хелена накрывает Микины руки своими.       — Я всегда говорила себе, что буду готова, и всякий раз оказывалось, что нет. Наверное, хватит уже притворяться, после стольких-то лет.       Когда они собраны, раздаётся стук в дверь. Это Коул, внук Трейси, — приехал, чтобы отвезти их к площадке.       Хелена идёт следом за Микой и уже не в первый раз завидует тому, как красиво та постарела. Её волосы, каштановые с седыми прядями, и не думают редеть, и даже сейчас, в девяносто лет, спадают волнами на плечи. Двигается Мика тоже хорошо, ей не нужна опора, — но вот руки поразил артрит. У Хелены проблемы с бедром, и она ходит, опираясь на трость.       — Вот, тётушка Эйч, — говорит Коул, помогая ей сесть на переднее сиденье. Мика усаживается позади неё. Она протягивает руку через спинку и кладёт её на плечо Хелене. Та наклоняется и целует её пальцы, а потом переплетает их со своими и не отпускает всё время, пока они едут.

***

      — Что ты будешь делать, когда мы прилетим на Терру? — спрашивает Уолли.       Хелена поднимает урну к губам, будто это может помочь ей найти слова.       — Не знаю, — тихо говорит она. — Я… так скучаю по ней. Когда умерла Кристина, я словно лишилась половины сердца. А когда мы улетели с Терры, то оставила его там почти целиком. Столько времени пройдёт, прежде чем мы снова окажемся там, Уолли. Она наверняка найдёт кого-то, с кем будет счастлива.       — А что если нет? — спрашивает Уолли.       Хелена не отвечает, потому что это бессмысленный вопрос. У такой доброй, умной, заботливой и красивой женщины, как Мика, обязательно будет хороший, достойный человек, и он будет без ума от неё.       — Хочешь избавиться от меня? — шутит она вместо ответа.       Уолли смеётся.       — Ни за что.       Мимо иллюминатора проплывают звёзды. Корабль медленно вращается: остаточный эффект реверса двигателей, при помощи которого был приостановлен их полёт.       — Иногда я думаю о том, как мы оба лишились своих детей, — говорит Уолли.       Хелена замирает, потом делает движение, как будто хочет отодвинуться:       — Как ты можешь сравнивать…       Но Уолли только крепче прижимает её к себе и продолжает:       — Конечно, моя ситуация не сравнится с твоей. В этом и смысл.       — Я не понимаю, — отвечает Хелена и нехотя прислоняется к нему.       — У тебя дочь забрал террорист. А моя… когда я узнал, что она у меня есть, в её жизни уже не было для меня места. Я был бы счастлив стать ей отцом, Эйч Джи, но за меня это сделал другой человек.       Хелена вспоминает синяки на детском лице.       — Куда худший человек, — замечает она.       — Худший, — соглашается Уолли. — И она всё равно выросла чудесной. Я так горжусь, когда думаю о ней. А потом спрашиваю себя: имею ли я право на эту гордость? Я же ничего не сделал для того, чтобы она стала тем, кем стала. Если бы я мог прожить жизнь снова, Эйч Джи, то остался бы на Терре. Я бы дико скучал по тебе. Но я жалею, что не остался на той планете и не был отцом для своей дочери.       Дилемма времени, причин и следствий: Хелену огорчает, что Мика пережила насилие. Не так давно её симпатия к Мике была симпатией взрослого к доброму и не по годам развитому ребёнку, — когда они с Уолли хотели забрать её с собой, на условиях постановлений Конвенции Семи миров об угрозе для ребёнка. Если бы Уолли остался тогда на Терре, если бы растил Мику так, как того хотел, то её детство было бы лучше. Но она выросла бы в совершенно другого человека. В такого, который бы, наверное, не смотрел на Хелену так, как смотрела Мика. В такого, чьей любовницей она бы никогда не стала.       Хелена всё равно любила бы её. Она просто не может представить такой Мики, которую не смогла бы полюбить.       — Ты был бы прекрасным отцом, Уолли.       — Наверное. Точно сказать нельзя. Я ничего ей не дал.       — Уолли…       — И именно поэтому я хочу, чтобы ты знала, Эйч Джи: у тебя есть моё благословение остаться там, если захочешь. И если захочет она. Чутьё подсказывает мне, что захочет.       Хелена выпрямляется и чувствует, что мир вокруг кружится быстрее, чем корабль в космосе. Она открывает рот, но не произносит ни звука. Лихорадочно перебирает в голове ответы. И останавливается на шутке:       — Да ладно, Уолли, благословение? В наши дни это уже не обязательно.       — Ты знаешь, что я имел в виду.       Она знает. Но не перебивает его. И крутит, крутит, крутит урну в руках.

***

      Возле площадки уже собралась толпа, но Коул ведёт Хелену и Мику прямо в передний ряд. Любому другому не дали бы пройти туда и сделали замечание, но только не им. Никто не станет на пути Хелены, когда дело касается звёздных.       Особенно этих звёздных, которые вот-вот приземлятся.       Катуранга спускается по трапу. Для Хелены он выглядит таким же, как и всегда. Он приветствует президента, потом главного архивиста, а потом нарушает протокол и идёт прямо к ней.       — Ты узнал меня, — криво улыбается Хелена.       — Конечно узнал, — отвечает Катуранга и аккуратно обнимает её. — Рад видеть тебя, мой старый друг.       И только после этого поднимает руку, приглашая остальных выйти из корабля.       Разумеется, Уолли и Клаудия выходят первыми. Они сбегают по трапу, несутся к толпе и тормозят за несколько футов до Мики и Хелены.       Они молоды. Хелена считает: Уолли 38, Клаудии — 29. Странно оказаться в объятиях Уолли. Он всегда крепко стискивал её, а сейчас обнимает осторожно, как будто боится сломать. Хотя и такое не исключено. От космических перелётов её кости в старости сделались хрупкими, по меркам обитателей планеты. Она живёт с постоянным риском переломов.       — Звёзды, как я рад тебя видеть, Хелена, — говорит Уолли.       Рядом с ними Клаудия и Мика разрывают долгое объятие. Клаудия оглядывается, скользит взглядом по толпе и спрашивает:       — Пит?       Мика печально улыбается и кладёт руку ей на плечо.       — Мне жаль, — отвечает она.       Клаудия резко выдыхает, но быстро берёт себя в руки. Хелена думает, что та готовилась к чему-то подобному.       — Когда?       — Чуть больше года назад, — говорит Мика. — Во сне.       Микин голос спокоен, но внутри у неё до сих пор безмерная скорбь. Бывают дни, когда Хелена берёт её за руки, и ведёт к их кровати, и обнимает, и баюкает, пока та плачет навзрыд.       — Ты останешься у нас? — спрашивает Хелена.       Клаудия улыбается, обрывая печальный момент.       — А как же! Давайте отвезём вас домой, а потом я вернусь за вещами.       Клаудия всегда остаётся у них, а не с остальными звёздными.

***

      — Ты бы осталась с Микой, если бы она захотела? — спрашивает Уолли.       Узоры на урне расплываются. А потом и сама урна, и руки, держащие её, потому что Хелена плачет. Она закрывает глаза, но слёзы текут вниз по носу. Она стирает их рукавом и кивает: да, да, да.       — Хорошо, — тихо говорит Уолли. — И… и мы с Микой не можем одновременно быть с тобой. Я буду скучать, не могу даже вообразить, как сильно, но я просто… поддержу тебя. Если решишь остаться с ней на Терре.       Хелена и не подозревала, насколько ей нужны были эти слова, но теперь чувствует физическое облегчение — как будто с плеч ушла каменная тяжесть. И она прислоняется к нему, и обнимает, и оба они чувствуют грусть и пустоту. Но где-то глубоко внутри неё теплится надежда, и это немного — совсем немного — успокаивает.

***

      Месяц спустя Мика с Хеленой смотрят, как взлетает корабль. Земля под ними дрожит.       Хелене девяносто три, и приземление этого корабля она уже не увидит.       Потом они с Микой идут гулять под деревьями и останавливаются под одним особенным. Прямо под ногами Хелены когда-то была урна. Она рассеянно стучит по земле тростью, но знает, что корни дерева давным-давно разрушили маленький глиняный цилиндр. И Хелену радует мысль, что Кристина снова живёт — внутри своего любимого дерева.       Мика подходит ближе и берёт свободную руку Хелены в свои ладони.       — Сегодня ты прощалась с ними, видя, как они ещё молоды… Ты… ты когда-нибудь жалела, что осталась?       Хелена поворачивается к ней и чувствует знакомый запах её кожи, видит тело, которое знает так же хорошо, как своё собственное. Руки, которые её касаются, лечили её во времена болезней, и обнимали во времена скорби, и приносили ей удовольствие, — и всё это столько раз, что она не взялась бы сосчитать.       Она улыбается, наклоняется и целует мягкие родные губы:       — Никогда.