Глубина

Последствия (Кисаме)

Утро в тот день было обесцвеченным. Даже после нескольких месяцев, минувших с того дня, я помню простилающееся над миром бестелесное и ослабевшее небо - результат всемогущей силы, иссушившей его соки. Полустёртые облака еле двигались по нему, словно к каждому из них был прицеплен груз, весом в несколько тысяч кан, и они были вынуждены тащить его по бесконечному небосводу, в бессмысленном ожидании ветра, который растрепал бы их невесомые тела, избавив от ненавистной пытки. Смертельно истощённая своей вчерашней шалостью природа двигала мир с неохотой, горестно наблюдая за ним сквозь не до конца разлепившиеся от усталости веки. Следы прошедшего безумия были повсюду: обрубленные стебли растений, с корнем вырванная растительность, трупы мёртвых, не успевших вовремя найти укрытие мелких грызунов. Даже солнце, в это время, обычно поднимавшееся очень высоко, теперь тускло сияло над самым горизонтом, не желая занимать своё положенное место. Яркость исчезла из мира, жизнь вяло возвращалась к измученным, помертвевшим людям, выглядевшим непривычно безликими и, оттого ещё более постаревшими. Этот вчерашний страх сильно отпечатался даже на лицах детей, изуродовав их наивные, радостные души неизгладимыми шрамами. Это было что-то гораздо более сильное, чем обычная непогода или ненастье – скорее стихийное бедствие с катастрофическими последствиями, геноцид всего человеческого рода. В то утро я видел в зеркале уродливое лицо, исполосованное порезами, изнеможённое и потухшее. Красный след от ожога, превративший кожу в раздражённую, покрытую зудящей корочкой оболочку, плавно простирался на лице длинным, уродливым пятном. Каждый раз, когда я машинально дотрагивался до этого места, в него будто вонзались миллиарды иголок, и на несколько секунд вспышка боли становилась настолько яркой, что заглушала собой все мои чувства. Виновник травмы не приходил в сознание до обеда. Вид его бледного матового лица, безжизненно покоящегося на подушке, почему-то сильно будоражил меня - хотелось всматриваться в него бесконечно. Резкие черты лица словно скрывали в себе что-то, но я никак не мог понять, что именно. Позже, когда он очнулся, я пару раз попадался его маниакальным, постоянно блуждающим в пустоте, глазам, но они, казалось, даже не замечали меня, смотря куда-то далеко вперёд, сквозь моё тело. Если бы не они, я бы подумал, что он чем-то испуган. Но, нет. Снаружи он казался притихшим и растерянным, но внутри, я чувствовал это, он был поглощён чем-то невероятно важным, захватившим все его мысли.

(Невысказанное суждение: Хотя я не увидел в нём тех чар, что поразили меня вчера, я чувствовал, что они не исчезли навсегда, а только затаились глубоко внутри: уснули, накинув поверх себя непроглядный серый туман. И вместе с этим я чувствовал, что пасмурные глаза могут отбросить эту мнимую и лживую серость в любой момент, явив на свет два необузданных океана, что с лёгкостью завлекут меня на свирепую глубину, и там, растерзают на куски).

И только на Итачи катастрофа не оставила своих меток. Он оставался таким же, как и был, возможно, потому что в нём больше нечего было уничтожать – в душе его и так никогда не было красок. Его облик был воплощением застывшей мраморной маски – ровной и идеальной, слепленной самым искусным мастером в мире, но абсолютно бездушной, лишённой человечности.

-

Ещё ранее, это утро поприветствовало меня головной болью, монотонно гудящей где-то в глубине лобной доли. Я проснулся больным – чудовищная, полная злодеяний ночь опустошила меня, высосала все жизненные соки. Я ощущал себя червяком, неспособным видеть на свету и ориентироваться в пространстве. Все чувства были приглушены невыносимой болью, из-за которой я не мог ходить и дышать. Словно пелена огненного жара, разрывающего на части тело, накрыла меня с головой. Я ослаб настолько, что еле передвигал ногами. Я чувствовал, как трещат кости, а из лопнувших сосудов выливается кровь, образуя на коже набухшие, лиловатого оттенка синяки. Я понимал, откуда возникло это состояние. Всё, что происходило со мной минувшей ночью, не являлось моими желаниями или мыслями, и даже, минутным помешательством, порождённым моим собственным разумом. Всё это было лишь алгоритмом, продуманным до самых незначительных мелочей. Это был ряд действий, навязанный мне насильно - результат запущенного механизма, который никто из нас не в силах был предотвратить. Кто-то скажет, что так я пытаюсь оправдать себя, и, возможно, окажется прав. А, возможно, нет. Из меня безграничная стихия выпустила самые зверские и неподвластные рассудку инстинкты, она сорвала маску равнодушия с Итачи, обнажив его истинную сущность. Дейдаре она подарила совсем другую роль, но о ней я расскажу чуть позже.

-

Рассвет принёс в мою душу осадок, мучивший меня и оставивший неприятное ощущение в груди. Этим осадком являлись воспоминания, сохранившиеся в моём сердце после того, как логика моих суждений была погребена под напором яростной лихорадки, отравляющей разум. Ослабление боли и неожиданно возникшая трезвость ума не принесли мне облегчения, потому что воспоминания навалились на меня тяжёлой массой, обрушиваясь на голову, словно град камней. Они подарили мне ещё более ожесточённую головную боль и цепочку фактов, которые в ясном свете дня поражали и шокировали сознание. Одновременно две мысли крутились в моей голове. Первая, самая очевидная и поверхностная, являлась неприкрытым ужасом от содеянного. Она неустанно вспыхивала в моей голове, не давая забыть о себе ни на мгновение. Вторая, полная ей противоположность, закрадывалась в душу не торопясь, медленно усыпляя собой сознание, словно смертоносный яд. Вторая мысль не кричала «что ты наделал», она соблазнительно шептала под ухо: «Давай сделаем это ещё раз» и «Мне было мало». Она была безудержным желанием вновь погрузиться в самое нутро скверны и там, потерять себя в её бесконечных лабиринтах… Запах гнили всё ещё не сошёл с меня, засохшая кровь покрывала всё моё тело, – она въелась в волосы, слепляя их, пропитывая своей вонью, забилась под ногти. На языке до сих пор разлагались остатки покровных тканей, а в желудке бурчало и переваривалось человеческое мясо. «Откуда мясо?» – спросите вы. Мне кажется, вам лучше не знать ответ на этот вопрос.

-

Так что же происходило со всеми нами? Я не хочу думать об этом, но каждая мысль подводит меня к этим воспоминаниям. Иногда всё случившееся кажется мне таким невероятным, что я начинаю задумываться: а было ли это на самом деле? То, что я совершил по отношению к той женщине… Прошло уже столько месяцев, но я до сих пор не могу забыть её запах… Я всегда заставляю думать себя, что то дикое растление, нарушающее все мыслимые человеческие границы, было мощнейшим помутнением моего рассудка, которое полностью завладело моим телом и разумом, и которому я не мог сопротивляться; но алчное возбуждение, возникающее каждый раз, когда я думаю о её тёплых внутренностях, разлагающихся прямо в моих руках, (Ах, эти прекрасные органы, немного дряблые от долгого процесса гниения среди старых мусорных баков, но всё ещё мягкие и нежные, в которые было так приятно погружать свои руки.) опровергает все мои попытки оправдать себя. Иногда мне кажется, что возникни она передо мной снова, я бы опять сделал то же самое. И это пугает меня больше всего. Моя неспособность по-настоящему раскаяться.

-

Я с удивительной точностью могу вспомнить любые мелочи, произошедшие тем утром, но сомневаюсь, что они вызовут у вас какой-либо интерес. Часы рассвета вернули мне разум и трезвость суждений, но не смогли исправить того, что я совершил прошлым вечером. Механизм был запущен. Изменения, произошедшие во всех нас – необратимы.

События предыдущего вечера: Внутри бездны (Итачи)

Сколько существ погубила эта безжалостная и дикая стихия? Стоя на мансарде, я уже вижу обломки жизней, за которые они цеплялись так откровенно и страстно, не желая отдавать её в руки смерти. Гроза прошла и прекрасные цветы, растерзанные ею, осыпались в ворох нежнейших лепестков, что кружились в воздухе, исполняя свой самый последний акт красоты, прежде чем упасть под чьи-то тяжёлые ботинки, в грязь, и там, ждать пока новый дождь не смоет их поруганное великолепие с лица земли. Ещё недавно с неба падали мёртвые птицы - ураган выплёвывал их как лакомство, не пришедшееся ему по вкусу. Недалеко от меня лежит крошечное, сгорбившееся тело крота, не успевшего доползти до своей норы. Я наблюдаю эту картину с сожалением, но понимаю, что это ещё не самое худшее, что могло произойти. Гораздо большего сочувствия вызывают у меня люди. Как безрассуден человеческий род, и как же его бывает жаль. Слабые, беззащитные люди, которым отведена лишь неощутимая частичка вечности, что они могут сделать перед лицом естества, перед его яростью? Каждый из них достоин великого сочувствия, если не откровенной жалости… Из собственных мыслей меня вытягивает Кисаме. Его голос, доносящийся из глубин дома, зовёт внутрь. - Здесь холодно, Итачи-сан. Вы простудитесь. Я раздвигаю перегородки и погружаюсь в затягивающий мрак коридора, где невыносимо спёртый воздух тисками сжимает горло. Дейдара уже здесь. Его горящие ненавистью глаза освещают мне дорогу, хотя этого и не требуется: темнота стала моей родной обителью, и нигде больше я не чувствую себя настолько же безопасно, как в её чреве. Я смотрю прямо на него. Я не понимаю, как могут быть человеческие глаза настолько живыми и откровенными, не скрывающими в себе ни одной тайны, которую нельзя было бы разгадать? Обычно люди пытаются укрывать свои помыслы от посторонних глаз, они умеют казаться равнодушными, когда их душа кричит от переполняющих её чувств, но его глаза… Они обнажают его душу, любое, даже самое незаметное, чувство, сокровенную мысль, каждое желание. Всё это отпечатывается на сетчатке зрачков так безудержно ярко и ослепительно, что становится больно смотреть. Но, что необычно, его открытость не делает его простодушным или бесхитростным, а, скорее, наоборот - более свободным. Словно среди тысячи одетых людей он ходит обнажённым, и ни капли этого не стесняется. Будто он пытается бросить вызов всему миру сразу и каждому человеку в отдельности. Я медленно прохожу мимо подрывника, и когда он случайно (случайно?) касается меня рукой, посылаю ему слабый разряд тока. Это что бы он был послушным мальчиком и не подходил ко мне близко. Руку он одёргивает, но сомневаюсь, что до него дошёл смысл моего намёка. Интерес ко мне вспыхивает в нём с новой силой. Затылком я чувствую его жадный, изучающий взгляд. Все его мысли как будто у меня на ладонях. Я чувствую его так же хорошо, как и всех остальных. Его ненависть столь материальна, что проскальзывает в каждом движении. Лучше бы ему опустить глаза вниз, а то ведь и я могу ответить тем же… Мальчишка. Ты не понимаешь, во что ввязываешься…

Настроение

Подрывника мучил озноб. Избалованный приятным весенним солнцем, он давно перестал закрывать ставни на окнах и теперь по дому гулял сквозняк, продувая его со всех сторон. «Чёрт возьми, да здесь холодно, как в собачьей конуре» - думал Дейдара, ежась от очередного порыва ветра. От стужи дрожал он один, и это раздражало. Итачи с Кисаме прошли пешком по разъярённому городу и, после этого, уже не боялись никаких погодных изменений и оба вальяжно сидели на стульях, заваривая себе горячий чай. Тишину в кухне нарушало лишь похлопывание оконных створок. Рука ныла. «И это – от простого прикосновения… Но, как бы больно мне не было, я скорее подохну, чем оставлю тебя в покое, Учиха! Я сотру эту безразличную физиономию с твоего лица». Ещё один брошенный на Итачи взгляд, полный злобы и холодное равнодушие в ответ. - Да, здесь у тебя не густо – осмотрев холодильник, Кисаме нарочито вздохнул, больше беспокоясь о состоянии Итачи, чем о наличие еды в доме. Последний замер, словно каменная статуя, а это – всегда плохой признак. Кисаме старался отвлечь внимания подрывника на себя, тем самым разрядив обстановку, и не давая Итачи повода для использования гендзюцу. Это подействовало. - Дейдара вскипел. - С какой это стати я должен беспокоиться о твоём желудке? – его глаза злобно сощурились, а раздражение просачивалось сквозь каждую клеточку тела. «Чёртова прожорливая рыба». Его раздражал окружающий быт, ровно так же, как и бесила обстановка, которую он видел изо дня в день на протяжении нескольких недель. Он ненавидел повседневность и однообразие своей нынешней жизни. Он - нукенин, а не чёртова домохозяйка, и он никогда не чувствовал удовлетворение от спокойного и размеренного существования. Ему нравились взрывы, символизирующие непостоянство жизни и красоты, и, участвуя в непрерывных миссиях, он, как нигде больше, ощущал движение жизни, что протекала у него на глазах. Он чувствовал необыкновенный электрический заряд, что пронзал его изнутри. Неудивительно, что он почувствовал лишь скуку и уныние, когда пришёл в этот красивый и статный дом, в котором ему было необходимо провести несколько месяцев, скрываясь от анбу. Этот дом стал для него изоляцией – замурованной в земле темницей, которая не пропускала солнечного света. Он грезил о хаосе, искусстве, нескончаемой погони и сильных противниках, в сражении с которыми все его глубоко запрятанные инстинкты вырвались бы наружу. Как прекрасен был тот трепет, что охватывал его в минуты боя! Ему хотелось оказаться на грани выживания, ощутить дыхание смерти за своей спиной, бояться и торжествовать одновременно. Но, как назло, организация притаилась в тени и никаких захватывающих (бог мой, да хоть каких-нибудь!) миссий не появлялось. Единственное, что осталось у «Акацке» – ежемесячные унылые собрания, от которых клонило в сон. Вместо заданий Пейн мучил их заученной и однообразной мантрой, бесконечно долго разъясняя сложившуюся ситуацию и причины их нынешней «подпольной» жизни, настойчиво прося каждого из организации не совершать необдуманных поступков и воздерживаться от сражений с вражескими поселениями.

(Ах, да, маленькое пояснение: Учитывая, что все в «Акацке» – ниндзя-отступники, не примыкающие к какой-либо определённой деревне, это значит, что все существующие поселения являются вражескими, и ни с одним из них нельзя вступать в битву)

Дейдара стиснул кулаки и, в очередной раз, пожелав лидеру сгореть в аду, подошёл к столу и сел рядом с Кисаме, который всё это время продолжал что-то говорить. Было паршиво.

Одушевлённый (Кисаме)

Дом то скрипел, как старая кляча, раздражая слух своим брюзжанием, то вёл практически неслышный разговор, в котором ветер, листья и холод перешёптывались между собой. Мне он сразу не понравился. Слишком оживлённый, заполненный разнообразными звуками – шорохом насекомых, вылезающих из выбоин дощатого пола; скрипом старых половиц; шелестом листьев, гоняемых ветром. Последних было невообразимо много - они хрустели под ногами, заносимые в дом сильным потоком воздуха через настежь распахнутые окна. После урагана к ним присоединились ещё и затвердевшие колючки лопуха, растущего у дома, лепестки цветов, их стебли и огромное количество пыли и песка, из-за которых комнаты стали казаться похожими на экспозицию сумасшедшего флориста, превратившего весь дом в цветочное панно. Это таинственное убранство дома пробуждало во мне элегический настрой, и я хотел по-настоящему насладиться им. Больше всего удивляло то, что и Дейдара, сам того не замечая, был вовлечён в эту звуковую концепцию, – дом словно подстроил его под себя и, неосознанно, блондин стал нотой в этом оркестре. Он являлся причиной целой системы звуков, – каждая часть его тела издавала свой собственный шум. Хруст его пальцев, дыхание, шорохи маленьких язычков на ладонях - всё это имело свой собственный смысл и, смешивая все звуковые компоненты воедино, превращалось в изящную мелодию. Комнаты навевали очень странное впечатление, – они были полупустыми, заполненными эксцентричной, несвойственной съёмным домам мебелью: старое кресло-качалка в гостиной, огромный стол из чёрного дерева, в полумраке дома казавшийся обугленным, лестница, упрятанная в глубине коридора. Когда я спросил Дейдару, откуда взялись такие диковинные вещички, он не понял моего вопроса. Он удивлённо переспросил меня об этом, словно бы не понимая, о чём идёт речь. Как будто он не замечал странностей обстановки, которая окружала его. Это немного встревожило меня, но я не стал вдаваться в подробности. Скорее всего, это лишь предчувствие, но, в любом случае, нужно рассказать Итачи-сану об этом. Вдруг, что…