Глубина

Ловушка

Плавные изгибы глиняных фигурок заставили Дейдару залюбоваться собственной работой, и он аккуратно провёл пальцами по выгнутым спинам птичек. Бомбы были готовы. Но главное - он сам был готов. Ночь за окном вступала в свои законные права. Пальцы болели от однообразных движений. «Эти взрывы не будут похожи ни на что, что я делал ранее» Маниакальный взгляд подрывника внимательно следил за совершаемыми руками действиями, сладостно предвкушая реакцию Учихи. «Хотел поспать, да? А вот хрен тебе» - блондин насмешливо усмехнулся. Приподнятое настроение, вызванное предстоящим весельем, заполняло все его мысли. Учиха ушёл к себе рано, не объясняясь перед напарниками, лишь коротко кивнув на вопрос Кисаме: «Вы спать, Итачи-сан?" «Чёртов ублюдок, что же он делает там. Может быть, дрочит?» - от неожиданной мысли на Дейдару вновь накатил приступ смеха. Он прыснул в кулак: «Интересно, он и в постели бесчувственный хрен?». Веселясь, он попытался представить себе эту картину: равнодушного Итачи, гоняющего лысого и не издающего при этом ни звука. Картина, возникшая в его воображении, должна была быть смешной, но, вместо этого, вызвала какое-то необъяснимое чувство вожделения. Глядя на выдуманного Учиху, у Дейдары пересохло горло. Это была не та реакция, которую он ожидал. Подрывник вздрогнул, прогоняя вспотевшее от возбуждения лицо Итачи из головы, и открыл глаза. Больше он решил не экспериментировать. Когда последний зверь был готов, Дейдара поднялся с пола, потирая затёкшие конечности. Аккуратно выйдя из своей комнаты, он крадучись побрёл по коридору. В абсолютной темноте, изредка прерываемой уходящими вспышками молний, он расслабился, с удовольствием прислушиваясь к приятным звукам, - всё в доме словно перешёптывалось между собой. Наверху что-то скрипело, под ногами шелестели засохшие листья, слабый ветерок обдувал с северной стороны. Тени на потолке мелькали, устраивая театральную постановку. Уличный ветер выл и хлестал ветками оконную раму. Подрывнику нравились эти звуки, и на несколько секунд он растворился в стонах и охах старого дома. Оглушающий голос в его мыслях заставил Дейдару остановиться посреди коридора:

«Ты думаешь, я не знаю, что ты задумал?»

«Что? Откуда ты в моей голове?» Дейдара встрепенулся и оглянулся по сторонам. В горле застрял комок страха, но, спустя секунду, провалился в желудок. Блондин взял себя в руки.

«Если ты здесь, то вылезай из своей конуры и сразись с моим искусством!»

Он подошёл к распахнутым перегородкам, ведущим в комнату Итачи. Внутри неё клубился густой мрак, грозящий поглотить любого незваного гостя. Дейдара смотрел в самую гущу черноты, без страха или сомнения на лице. Кроткая, извивающаяся змейка была готова соскользнуть с его рук, чтобы взорвать эту чёртову, сочащуюся из всех отверстий темноту, но шорох позади заставил подрывника замереть. - Твоё искусство ничего не стоит – произнёс холодный голос из-за его спины и тут же, в доказательство этому, сильные руки схватили ошарашенного подрывника, заталкивая его в дверь, скручивая запястья и выбивая из рук глину. Миниатюрные шедевры были выронены на пол, а их хозяин – грубо схвачен за волосы, которые Итачи тут же намотал на кулак. Спустя секунду Дейдара уже лежал лицом вниз на Учиховской кровати, задыхаясь от тяжести тела, давившего на него сверху. Кланоубийца оттянул светлые волосы на себя, заставляя подрывника поднять голову. Он наклонился очень низко к нему и, обдавая жаром его ухо, зашептал: «Теперь ты попался, сучёныш. Как думаешь, что я сделаю с тобой?». Его губы, искажённые яростной усмешкой, практически касались кожи Дейдары, от чего у последнего по спине прокатилась волна дрожи. Руки блондина были заломаны назад, ноги – прижаты к простыне ногами Итачи, выбраться из цепкой хватки было сложно, но… «Сука, тебе ещё рано сбрасывать меня со счетов - у меня осталось ещё есть несколько тузов в рукаве». Язык подрывника уже мял размокшую во рту глину, придавая ей резкую, угловатую форму. «Ворона… Специально для тебя, грёбаный ублюдок». Блондин выплюнул своё творение на подушку и тут же использовал технику для увеличения бомбы. Вспышка, и перед его взглядом стоит птица, по величине своей напоминающая собственный оригинал. Ладонь Итачи тут же накрыла его рот, не позволяя произнести заветное слово. - Ты что, сделал это своим языком? – произнес Итачи, внимательно рассматривая тело животного – Наверное, ты ещё многое можешь сделать своим ртом, может быть, покажешь что-то более продуктивное? – ядовитый голос шептал в где-то районе его шеи и, от чарующего дыхания по позвонкам блондина пробежала лёгкая судорога возбуждения. Почувствовав её, Итачи засмеялся: «Сейчас я заставлю тебя ощутить что-то гораздо более мощное, Дейдара». Одним быстрым движением он схватил птицу рукой и сжал её со всей силы. Шея вороны размякла, голова повалилась на бок. Хрупкое творение было испорчено. Шанс на спасение – упущен. Итачи в очередной раз дёрнул Дейдару за волосы, причиняя дикую боль. - Скажи мне, зачем ты постоянно ищешь меня? – сквозь сжатые зубы Дейдары просочился ответ: «Я хочу убить тебя». Итачи усмехнулся. - А ты уверен, что сможешь? Скорее уж я подохну от старости, чем ты когда-нибудь сможешь меня победить – его пальцы сцепились на белой шее. Дейдара поперхнулся. - Я заставлю тебя почувствовать всю силу моего искусства – его непослушное тело извивалось под ним, словно змея. Брюнет чувствовал нарастающее возбуждение внизу живота. - Ты говоришь мне это сейчас, когда лежишь подо мной? – саркастичный смех преобразил лицо Итачи – Мне кажется, тебе стоит поплатиться за свою пустую болтовню… Как на счёт небольшого наказания, а, сучёнок? – ответить подрывнику он не дал. С силой прижав его лицо к подушке, он вынул из плаща кунай и разорвал его футболку. Не сводя глаз с головы Дейдары, пытающегося избавиться от давления, он начал стягивать с него штаны. Потом его рука легла на молнию собственных брюк, быстро расстёгивая её и вынимая вставший член. Тело под ним сопротивлялось с яростью хищного зверя, но что бы победить Учиху было недостаточно одной ненависти. Почувствовав, что блондин на гране удушья, он перестал держать его голову. Тишину в комнате пронзили громкие, жадные вдохи подрывника. Учиха положил ладони на аккуратные ягодицы, крепко и собственнически сжимая их, оставляя синяки от пальцев и царапины от ногтей. Немного раздвинув их, он провёл пальцами по заднему проходу, от чего по телу, лежавшему под ним, пробежала дрожь. Дейдара дёрнулся. - Не прикасайся ко мне, урод, – ненависть в его голосе была такой осязаемой, что отравляла воздух своими ядовитыми испарениями. Лёжа на животе, он болезненно ощущал свою беззащитность перед насильником, который с плотоядностью дикого животного разглядывал самые уязвимые места его тела. Его руки гладили кожу на животе и бёдрах, иногда до боли сжимая её, оставляя синяки от своих пальцев, как будто пытаясь сохранить на ней знаки своего присутствия. Дейдара испытывал отвращение не столько от этого процесса, сколько от самого вида Учихи, который бесцеремонно тёрся об него и помечал его тело отметинами, словно он был его личной собственностью, и это занятие входило в порядок обычных вещей. Его лицо было таким равнодушным, словно он не испытывал от совершаемого насилия никакого удовольствия, а просто выполнял будничное дело. Дейдара кипел от своей ненависти, но Итачи этого совсем не замечал. Наигравшись с его задницей, и с удовлетворением отметив его невинность в этом плане, он перешёл к более серьёзным действиям. Прижав юношу к кровати своим телом, он вытащил из кармана смазку и нанёс её на свои руки. Неожиданно Дейдара почувствовал горячий язык на своём затылке, который медленно перемещался вниз – маленький отвлекающий маневр. На несколько секунд он усомнился в реальности происходящего, но тут же, резкая и разрывающая на куски боль заставила его поверить, что всё это происходит по-настоящему, а не в очередном мире цукиёми. Два пальца Итачи соскользнули к заднему проходу, резко и глубоко проталкиваясь в него, грубо массируя и растягивая кольцевидные мышцы. Дейдара сжался и с яростью зашипел сквозь стиснутые зубы, своим видом напоминая Итачи забитую песчаную эфу, которая, собрав в себе последнюю мощь, готовится совершить смертельный рывок к своему мучителю. Итачи сильнее сжал блондина, и, не прогадал, – тот выгнулся волной, стараясь сбросить с себя насильника и, одновременно с этим, ринулся вперёд, оттолкнувшись ногами от спинки кровати. Итачи мгновенно сгруппировался, коленями прижав бёдра Дейдары к покрывалу, и, схватив его за талию, одним рывком прижался пахом к ложбинке между ягодиц. С губ юноши сорвался вскрик и Итачи, пользуясь его коротким замешательством, углубил прикосновение, примкнув головкой члена к сжатому сфинктеру. У обоих преступников перехватило дыхание. Сдавленно выдохнув от накатившего горячей волной возбуждения, Учиха ослабил хватку и, сжав правую ногу подрывника, приподнял её и согнул в колене. Сдерживая себя в движениях, он начал мягко надавливать головкой члена на анальное отверстие, стараясь как можно быстрее растянуть лежащего под ним юношу. Ошарашенный нереальностью происходящего, Дейдара замер, ощущая внушительную эрекцию Учихи между своих бёдер. Напряжённый орган давил на вход, и глаза юноши яростно метались по комнате, в панике выискивая среди устроенного бардака глину. Рты на ладонях приоткрывались и закрывались с лёгким стуком, руки дрожали. Сердцебиение было настолько громким, что на время Дейдару полностью поглотил этот звук, на фоне которого бесшумные шорохи Итачи казались несуществующими. Он думал о том, что Учиха определённо знал, что делает: в его движениях замечалась филигранность, да и руки ощупывали юношескую фигуру с явным знанием дела. Итачи никуда не спешил. С неколебимым спокойствием справляясь со своими желаниями, (вставить, войти до самого конца, насадить, трахнуть) он вновь раздвинул колечко мышц двумя пальцами и протолкнул их внутрь. Не обращая внимания на ярость подрывника, он продвигался всё глубже, с интересом исследуя свою жертву внутри, растягивая гладкие стенки кишечника и наслаждаясь удивительной узостью, сжавшей его пальцы. Подрывник, испытывающий далеко не такие же приятные чувства, сжался в комок, крепко вцепившись ногтями в мятую простыню. - Если будешь так сжиматься, будет очень больно – предупредил Итачи, - расслабься. В ответ он услышал неясное шипение: - Да пошёл ты нахуй, мудак. В это время пальцы Итачи сдвинулись очень резко, нажимая на выпуклое место за прямой кишкой, отозвавшееся на грубое прикосновение сгустком красок и размытых пятен. Внутри Дейдары прошлась дрожь, зрачки расширились, а сам он еле сдержался, чтобы не закричать. Стало до бесстыдства приятно, и, испугавшись этого, подрывник вцепился зубами в подушку, стараясь заглушить звуки. Итачи нисколько не удивился этой реакции. Пальцами он продолжил зажимать простату. Дыхание подрывника стало обрывочным, сдавленные стоны разрывали ему горло. Пульсирующая точка внутри него дарила незабываемое наслаждение, Дейдара жмурился от удовольствия и легонько тёрся членом о мягкую простыню. Его больше не волновала ни его ненависть, ни Итачи, ни что-либо ещё. По всему его телу метались электрические заряды, внутри разливался сладостный жар и всё, что ему хотелось – это отдаться этой развращающей, упоительной гедонии, охватившей его эмоции. Когда пелена оргазма практически накрыла его, Итачи вынул пальцы, разрывая тонкую вуаль только начавшего зарождаться удовольствия. К заднему проходу вновь был приставлен член. Оглушающую тишину комнаты нарушил насмешливый голос: - Может быть, ты попросишь меня об этом? Дейдара вздрогнул. Его враг хотел унижения ещё большего, чем он испытывал сейчас. Это отрезвило его. - Катись к чёрту – он завесил лицо за волосами, скрывая раскрасневшиеся щёки. Итачи выглядел так, будто не ждал ничего другого. Он провёл головкой члена по его промежности, и блондина вновь охватила дрожь нарастающего возбуждения. Ему очень хотелось, чтобы Итачи вошёл в него, и он больше не мог сдерживать себя. Он приподнялся, опираясь на колени и, откровенно раздвинув ноги, потёрся о твёрдый орган Учихи. С его собственных губ сорвался стон. Спиной он почувствовал ухмылку Итачи. Если бы не возбуждение, полностью захватившее его, она прожгла бы его кожу насквозь, превратив внутренности в сваренные и размягчённые остатки человеческих тканей. Но нестерпимое желание охватило его, и поэтому член Итачи, приставленный к его сфинктеру и вызывающий мучительный трепет внутри, заглушал муки поруганного самолюбия. Итачи смазывал головку члена лубрикантом. Дейдара не успел опомниться, когда он втолкнул свой орган в расслабленное кольцо мышц. Его дыхание перехватило, воображение рисовало в голове вспышку боли, подобную треску разрывающейся ткани. И, в самом деле, боль захватила его сознание, но она не была оглушающей или смертельной, как подрывник себе представлял. Она была острой, но недолгой и, уже спустя несколько минут он затих, прислушиваясь к новым ощущениям. Он чувствовал дискомфорт, но, параллельно ему, и неведомую ранее заполненность, заставляющую его дрожать от противоречивых эмоций. Тяжёлое чувство охватило его, когда Итачи начал двигаться. Он со сладостным наслаждением вгонял свой член в эту невероятную узость и отдавался ощущениям, сводящим с ума. Тело Итачи будто налилось свинцом, он сдавливал блондина изо всех сил, прижимая к кровати и вколачиваясь в него всё глубже. Он чувствовал, как влажно и жарко внутри Дейдары, чувствовал, как мышцы анального отверстия пульсируют и сжимаются вокруг его члена, срывая с губ удивительные стоны. С каждым толчком он всё сильнее задевал простату, заставляя подрывника выгибаться и кричать под ним. Огромные, расширившиеся зрачки юноши больше не могли концентрироваться на предметах и потонули в ослепляющей дымке. Он чувствовал как волны удовольствия от властных проникновений Итачи, подкатывают к его горлу. Ещё несколько минут умоляющих криков и стонов, и мир перед глазами Дейдары поблёк в феерических спазмах.

Помутнение рассудка (Кисаме)

Я отошёл от двери, испытывая сильнейшее возбуждение. Обтянутый грубой тканью штанов, член болезненно ныл. В паху пульсировало. Скрипение половиц под тяжёлыми шагами выдавало моё присутствие в доме, но я больше не пытался этого скрывать. Внизу живота всё будто стянуло тисками, и мне хотелось выплеснуть эту боль, разрывающую меня изнутри. Я не мог разумно мыслить. В голове у меня не укладывалось та сцена, (широко раздвинутые худые ноги, искусанные, вспухшие губы, высоко поднятый зад и ебанный член, вбивающийся в него) которую я наблюдал несколько секунд назад. Сотни вопросов одолевали меня, а обрывки воспоминаний преследовали, стремительно накладываясь одно на другое, создавая в воображении новую, ещё более страстную картину. Как же хотелось схватить его за волосы и мотать ими во все стороны, наблюдать за его слезами, вызванными болью и нестерпимым унижением. Хотелось насадить его рот на собственный член, заткнуть пальцами нос и двигать его головой, пока он не потеряет сознание от нехватки кислорода. Хотелось пощупать его внутри, выебать эту аппетитную задницу, что бы долгое время он больше не мог ходить и двигаться. Придавить к полу и давить со всей силы весом своего тела, что бы каждая бороздка в дощатом полу отпечаталась на его спине. Восхитительная мечта, созданная затуманенным от вожделения разумом, оборвалась вспышкой боли – между яростно стиснутыми зубами что-то противно хрустнуло. Рот стремительно наполнялся кровью. Должно быть, что-то серьёзное, но я не чувствовал боли. Только звук (этот мерзкий треск, как будто ломаются кости) заставил вздрогнуть. Сплюнув алый сгусток на пол, я вышел на улицу, с такой силой треснув дверью, что та чуть не сорвалась с петель. Тихие улицы, утопающие в тусклом освещении красных фонарей, зазывали к себе, обещая сорвать с меня эту похоть и удовлетворить все мои желания. Наугад выбрав направление, я устремился по дороге. Белоснежный диск луны возвышался на самой вершине небосвода, словно око самого Вельзевула, что царил за пределами мрака, будоража людей страхом, освещая их душевные изъяны и искусно заманивая в бездну распутства, что обретала перед людьми неведомую привлекательность ночью. Полностью подвластный влиянию демона, я плутал между улочками, не соображая, куда ведут меня ноги. Тем временем очертания окружавших меня домов начали преображаться, становясь всё меньше и беднее. Поломанные, гнилые заборы неровно стояли в земле, огромные, разрастающиеся деревья устрашающе нависали над дорогой, а соломенные крыши грозили обвалиться в любой момент. Если ранее я слышал множество звуков, наполнявших улицу: шуршание домашних животных во дворе, голоса людей, беседовавших на своих верандах, последние крики детей, не желавших ложиться спать, - и видел в домах тёплый свет, льющийся из окон, то сейчас вокруг покоилось лишь мрачное молчание жизни, где люди существовали по своим законам. Это было лучшее место для того, что бы излить звериные инстинкты. Ярость кипела во мне. Я встал подальше от источников света, позволив тьме скрыть моё тело в самой гуще черноты, которая отгораживала меня от любопытных взглядов и, в то же время позволяла оставаться свидетелем всего происходящего на дороге. На несколько секунд я замер, стараясь отвлечься от переполнявших меня эмоций. Я чувствовал, что кто-то должен подвернуться мне. Мне нужно подождать. Подождать…

-

Первым делом, я почувствовал запах. Густой, терпкий аромат гнили, что струился в воздухе, словно шлейф, плутая по маленьким улочкам и будоража воображение странников. Он был полон тонких примесей, приторно-сладких (запах разлагающегося тела) и горьких, более острых (выделения гноя), при соединении коих возникало это невероятное месиво, от миазма которого в жилах стыла кровь. Я знаю, что большинство людей, столкнувшись с подобным амбре, заткнули бы носы, и тут дело не в том, что этот запах специфичен и только знатоки могут уловить его чарующую тонкость, а скорее в том, что это запах мертвеца. Люди думают, что если такой аромат исходит от трупа, значит это и не аромат вовсе, а зловещий смрад. И, запечатывая эту мысль в сознании, они уже не могут почувствовать его редкостной парадоксальности, ощутить в нём некую несообразность, которая придаёт этому явлению ещё большую пленительность. Поэтому я повторяю, что лишь истинные ценители могут по достоинству оценить этот продукт человеческого распада. Благодаря своему звериному чутью, улавливающему всё многообразие субтильных запахов, я могу назвать себя именно таким. И, вполне логично, что, учуяв тлен безжизненного тела, я тут же поддался охотничьему азарту и направился на поиски его источника. Я недолго плутал между извилистых улочек, когда запах, словно навалившись на меня удушающим, плотным облаком, резко ударил в ноздри и чуть не сбил с ног. Я остановился, привыкая к его характерной черте. Её рука торчала из под груды мусорных мешков, сваленных в одну кучу. Очень белая, покрытая налётом пыли и засохшей земли, с чёрными ободками грязи под ногтями, - она гипнотизировала меня. Я подошёл ближе. Из под старых коробок, одежды, изъеденной молью, пищевых отходов и других выброшенных на помойку вещей, постепенно стало показываться её тело - длинное, покрытое дорожками высохшей крови. Подбежав к ней и с силой сжав хрупкое запястье, я вытащил её из кучи помоев и бросил на землю, лёгкую и пустую, словно манекен, и начал жадно разглядывать её фигуру. У неё были круглые груди с темноватыми сосками, которые легко просматривались сквозь мокрую, провонявшую помоями одежду и размозженная голова, из которой стекало серое вещество, залепляя глаз и часть виска. Дыра на правой стороне черепа была громадной, сквозь слипшиеся на ней пучки сальных волос, можно было увидеть разорванную височную мышцу и сам мозг, испещрённый бороздами и извилинами. Выглядело это достаточно мерзко, но, и привлекательно тоже – в какой-то извращённой мере. Будто вольная птица, эта женщина раскинула свои руки в стороны, лишённая всяких чувств, а от того – и проблем. Её наполовину раздробленное лицо выглядело спокойным и удовлетворённым: краски жизни больше не плескались в нём, но от этого оно казалось мне ещё более свободным, словно её душа сбросила с себя тяжёлую ношу – непомерное бремя человеческих забот. Ей больше ничего не грозило: жизненные силы покинули её навсегда, навечно запечатав на лице беззаботное выражение. Я взял её за волосы и приподнял. В это же время что-то шлёпнулось на землю с противным звуком, но я не стал проверять, был ли это апоневроз, кусочек белого вещества или какая-нибудь защитная ткань. Какая разница? Я рассматривал тонкие черты её лица, которые при жизни, наверняка, были очень красивыми. Её редкие ресницы щекотали подушечки моих пальцев. Оттянув веко, я увидел тёмно-коричневый зрачок, затянувшийся мутной плёнкой. Это меня удовлетворило, и я выпустил её голову из рук. Что было дальше, я помню частично. Безумие поглотило меня, я больше не мог разумно мыслить. Я погряз в дикости собственных инстинктов, и ничего, кроме бешеного, необузданного наслаждения не имело для меня ценности. В мою голову хорошо запечатался мерзкий, хлюпающий звук, который возникал каждый раз, когда я вгонял член до упора в её влагалище, когда её мышцы разрывались под моей силой. Я помню её скользкую, покрытую жиром брюшину, в которую я с таким остервенением опускал свои руки, терзая внутренние органы. И я навсегда сохранил в своей голове момент, когда, практически кончив, я начал вдавливать её череп в асфальт, пока он не проломился под моей рукой, впиваясь в кожу моих ладоней. С жадностью прогрызаясь сквозь её грудь, я чувствовал вкус гнилого мяса, чувствовал, как вместе с ним в моё горло проникают скопище личинок, лопнувших и раздавленных моими зубами, с вытекающим из них месивом. Я вдавливал свои большие пальцы в её размягчённые глазницы, заполненные водянистой жидкостью. Я помню, как её ледяная кровь охлаждала меня, стекая по моим губам и шее, протухшая, но этого не менее аппетитная. Её волосы – липкие, от обильно вытекающего серого вещества, извивались причудливыми узорами на дороге. Я любовался ею. Я её трахал. Когда я закончил, её тело было больше похоже на огромный, размолотый шматок мяса, который обгрызли голодные звери, чем на человеческую фигуру. Я оставил его лежать там же, где и нашёл. Чёрные глазницы, напоминающие мне две бездонных ямы, обратились к моим глазам. Их безобразная пустота грозила пробуравить в моём лице дыру. Охваченный непонятным чувством, заставляющим мои пальцы подрагивать, а сердце – усиленно стучать, я поспешил уйти из этого адского места. Луна бледнела и теряла очертания на посветлевшем небе, и, вместе с ней, развеивались чары Вельзевула, уступающего трон дневному божеству. Чувство злобы, не отпускавшее меня на протяжении всей ночи, наконец-то начало рассасываться. Тянущие узы порока, тисками охватывающие мой разум, опали и растворились в лучах тусклого, только обретающего свой силуэт, солнца. Я бежал по извилистым улочкам. Хоть наваждение и прошло, почему-то меня не покидало ощущение, что её лопнувшие глаза провожают меня следом.

Пол часа назад

Сознание подрывника давно сцепило оковами сна, глубокого и парализующего. Зрачки под его закрытыми веками обеспокоенно двигались, вглядываясь в красочность эфемерных видений. Учиха неслышно подошёл к нему и несколько минут в молчании стоял у кровати, внимательно разглядывая ровное лицо. До его слуха доносились равномерные, бесшумные вдохи. Итачи подошёл к беззащитному, уязвимому телу вплотную. Несколько секунд он любовался открывшемуся виду – спокойному, расслабленному лицу, не омрачённому узами сильных чувств и эмоций, так сильно искажающих его. Ровная кожа белела в свете луны. Итачи прикоснулся к его щеке с обманчивой хрупкостью, нежно проведя пальцами по скуле, а, спустя мгновение, сжал его лицо в пальцах и повернул к своему паху. Его член снова стоял. Он начал приближаться к Дейдаре, до тех пор, пока головка члена не коснулась пухлых, обветренных губ. Тут же он начал водить по ним, наслаждаясь ощущением мягкой кожи. Дейдара, ещё не до конца очнувшийся ото сна, приоткрыл веки и непонимающе коснулся языком постороннего органа, так откровенно нарушающего его покой. Почувствовав влагу на своём члене, Учиха не выдержал и втолкнул его внутрь. Глаза Дейдары резко распахнулись. Его сознание, секунду назад полное пространственных галлюцинаций, мгновенно очистилось, а душа, блуждающая в миражах сновидений, была возвращена в поражающую действительность. Первоначальное удивление стёрлось с его лица, заменив его непониманием и каким-то злостным весельем. Итачи был не похож на себя: в свете луны его тёмные волосы приобрели смоляной оттенок, а глаза превратились во вращающиеся бездны. Он был похож на демона из преисподней, и, на мгновение, подрывнику показалось, что он попал в ад, где сам дьявол решил оприходовать его за совершённые грехи. Из его рта донёсся восклицающий стон, но Итачи, всё глубже погружая член в мягкую, заволакивающую влагу, не обратил на звуки никакого внимания. Он перестал сдерживать себя и, грубо схватив подрывника за волосы, начал двигать белокурой головой, насаживая его на себя. Обжигающе тёплое пространство окутывало его, застилая глаза мутной плёнкой удовольствия. Подрывник смотрел прямо ему в лицо, его голубые глаза источали невероятную ненависть, наверное, ещё большую, чем он видел когда-либо в глазах Саске. Это немного отрезвило Итачи, заставляя его активировать шаринган и обездвижить тело подрывника. Дейдара полностью окунулся в поглощающий мир цукиёми. Учиха крепко держал блондина за волосы и трахал его в рот, заставляя полностью подчиняться своим движениям. Почувствовав свое поражение, Дейдара расслабил горло и закрыл глаза, позволяя насилию продолжаться. Но, несмотря на послушное подчинение Дейдары, Учиха не сводил с него настораживающего взгляда. Возможно, блондин и смирился с неизбежностью ситуации, но – лишь на время. На выражении его лица больше не проступало ни унижения, ни страха, ни покорности. Лишь необъяснимая уверенность проходила сквозь его черты, ожесточая их, делая более грубыми. Его лицо говорило: «Может ты и победил сейчас, но я не спущу тебе этого с рук. Дай мне прийти в себя, и я обрушу на тебя свою силу». «И не важно, сколько раз я ещё проиграю тебе. Главное, я не сдамся».

Истощение (Кисаме)

Огромный дом, освещённый сумрачным сиянием блеклого светила, казался мне жутковатым демоном: его мрачные, не источающие света окна, были его глазами, а дверь – зловеще открытой пастью. Я постоял около него с минуту, удивляясь этому необыкновенному сюрреалистическому явлению, а потом направился прямо в его любезно распахнутую глотку. Коридор встретил меня мягким поскрипыванием досок, которые пели на разный лад, будто бы играя незнакомую мне мелодию, немного диковинную, но благозвучную. Я скинул обувь и ступил на тёплый пол, оставляя на нём мокрые кровяные следы. Здесь, в духоте запертого помещения, я почувствовал как гниль, оставшаяся на моём теле, разлетается по коридору, пропитывая собой воздух. На полу в нескольких шагах от меня сидел Дейдара, его лицо было искажено в гримасе отвращения. Я буквально ощущал ход его мыслей, видел, как его ноздри трепетали, усиленно вдыхая в себя мой запах; как мимика его лица постепенно, по мере его понимания, менялась от обычной брезгливости до леденящей тревоги. Пара его пронзающих глаз наблюдала за мной, и в их выражении я прочитал немой вопрос, который он не решался задать. По секундному страху, тенью промелькнувшему на его лице, я понял, что он узнал этот запах. Подрывник был ошарашен. Даже для его извращённого восприятия мира этот миазм казался чем-то отвратительным, переходящим границу человечности. - Где Итачи? – услышав мой голос, блондин напрягся. Он взглянул на меня и сказал только три слова: «Я не знаю». Сказал напряжённо, с едва заметной опаской. Его необычайно хладнокровный, пустой голос резанул мой слух. Я настолько привык к живости и экспансивности его речи, что совершенно растерялся, услышав в его интонациях равнодушную безучастность. Скривившись от произошедших (Ха, интересно, благодаря кому?) изменений, я направился в сторону спальни, но, в последний момент, что-то меня остановило. Я обернулся к подрывнику и, немного помедлив, спросил: - И как это? Дейдара вскинул голову: - Что за «это»? – он настороженно приподнял брови. Теперь в его голосе отчётливо слышался вызов. Голубые глаза были злобно сощурены «О чём ты, блять, говоришь?» Я улыбнулся шире. -Ну, в смысле как это, быть оттраханным своим врагом? – я старался говорить спокойно, желая ранить его ещё больше, но предательская ухмылка уже расползалась по моему лицу - Твоя задница… Не сильно болит? Я не планировал останавливаться на этих словах, но волей случая, использовавшего руки Дейдары, в меня полетела чашка недавно приготовленного и всё ещё дымящегося чая. Я не успел даже сообразить что к чему, как обжигающий кипяток изуродовал моё лицо. Раскалённая кружка разбилась на несколько частей, и, задевая меня остриями осколков, оставила на моём лице цепочку глубоких порезов. Кипяток ошпарил мои губы, надолго стирая с них усмешку.

- (Дейдара)

Выражение его лица поменялось мгновенно. Теперь вместо злорадства он источал неприкрытую ярость. Он вытащил длинный осколок из своих жабр и, с резкостью хищного зверя, стряхнул с себя крошечные фарфоровые остатки. Разделяющее нас расстояние он преодолел за долю секунды и, схватив в охапку мои волосы, потянул их наверх, заставляя меня подняться. Он был так близко, что я мог разглядеть его лицо в мельчайших деталях. Я видел его кожу, исполосованную множеством глубоких ран и морщин, его поры, заполненные потом. Я чувствовал чудовищную вонь, исходившую от него. Его кожа, рот, руки – каждая частичка его тела источала невыносимый смард, в котором запах протухшей крови смешивался с гнилостными разложениями человеческих останков. Эта вонь душила меня, вызывая асфиксию и накрывая мои глаза мутной плёнкой. Мой слух резко ухудшился. Слова Кисаме доносились до меня отрывками: - Ты грязная потаскуха, тебе повезло, что я слишком устал, что бы… Его губы округлялись в такт словам. Я мог бы прочитать по ним всё, что он мне говорил, но картинка перед глазами расплывалась, становилась нечёткой. Мой взгляд полностью расфокусировался. Состояние, в которое я попал, было похоже на наркотическое опьянение, расслабляющее все мышцы, усыпляющее разум. Я обмяк в руках Кисаме, мои ноги подкосились, а руки безвольно свесились вдоль тела. Его тяжёлая хватка была единственной причиной, по которой я всё ещё держался в пространстве вертикально. Моя голова начала опускаться вниз, и это было самым ужасным, потому что я чувствовал, как моё сознание неторопливо погружалось в глубокий и вязкий сон, связывающий по рукам и ногам, делающий беззащитным. Я старался, но не мог противиться ему, – моё подсознание опускалось на самое дно Морфея, откуда не было выхода. Кажется, я начал отключаться, потому что вдруг почувствовал дикую тряску и разрывающую боль в плечах – там, где мою кожу сжимали руки Кисаме. Неожиданно хватка исчезла, и я почувствовал чьи-то прохладные ладони на своём лице. Из последних сил я разлепил веки и увидел перед собой еле различимое ослепительно белое лицо Итачи, на месте глаз у которого сияли две чёрные кляксы. Они взорвались прямо передо мной, погружая весь мир в непроглядный мрак. Последней, самой яркой вспышкой в моём сознании, была резкая боль от падения на пол. А дальше – беспросветная чернота.