Глубина

И до сих пор слышатся мне крики наузников и жрецов, взывавших о покаянии, но не получивших прощения богов. Они предсказывали своему городу беду, граничившую с отчаянием, но знали ли волхвы, какое несчастье на самом деле обрушится на головы смертных… на их головы? Подобно аккадцам, которые молили небесных властителей о дожде во время нещадной засухи, а получили потоп, поглотивший страны земные и материки. Они увещевали богов наказать род людской за прегрешения сии, но не подозревали они, что ценой расплаты будет человеческая жизнь, и что велением царей всевышних на землю опустится мор, и окунётся мир в беспросветную тьму, и растерзает чума души людей и тела их, а смерть и разруха скрестят над ними свои ладони. О, можете ли вы представить себе их лица, передёрнутые в ужасе перед ликом мора? Если можете, то теперь представьте моё. Вам будет легче, потому что оно ещё не изуродовано предсмертным страхом, но высеченные на нём линии служат предречением скорой погибели, о коей я, увы, не догадываюсь. Думаю, моё подсознание знает об этом, но помочь не может – лишь его тревога доноситься до меня сквозь призму смутных и беспокойных сновидений. Мир в те дни был полон знаков. До трагедии я видел лишь один из них – туман, но после неё, когда пелена белого марева спала с глаз, раз за разом передо мной вспыхивали забытые воспоминания - десяток аллюзий и намёков, чьи очертания размывались передо мной, словно страницы крылатой книги, - хотя какой от них прок теперь? Туман был последней её главой, а первой – ураган в день нашего здесь появления. Но кто мог догадаться об этом? Кисаме обессилено закрыл глаза.

- Несколькими минутами ранее

Кажется, Сасори говорил что-то об этом. Дейдара попытался вновь прокрутить в памяти недавнюю встречу, но осознал, что не помнит даже темы их разговора, как будто он происходил не на этой неделе, а несколько лет назад. Это должно было удивить, но он не испытал никаких чувств. То, что со временем здесь было что-то не так, он заметил давно. Стрелки часов растекались по циферблату, застывая на нём неподвижными фигурами, а вместе с ними цепенело и само время – замедлялись природные процессы, стихал ветер, переставая двигать окаменевшие в небосводе облака. Когда за окном уже должна была сгущаться ночь, по-прежнему светило яркое солнце, и наоборот - переход из ночи в день занимал непомерно большое время, и последние остатки темноты уходили из мира столь неторопливо, словно тьма была не приходящим явлением, а въевшимся в город паразитом, не желающим отпускать свою жертву. Да, время здесь не имело ограничений – оно расползалось, пронизывало людей своими сетями, не подчиняясь ни одному из физических законов, словно дом превращал его в непомерно раскинувшееся по дороге шоссе, которое в реальном мире являло собой лишь узкую лесную тропинку. Дейдаре не нравилось это – казалось, время затормаживало и течение его собственных мыслей, погружая их в вязкое болото, внутри которого желания и идеи слипались в один адгезионный клейкий ком, что раскатывался по тягучему илу, да и так и оставался на дне, облепленный вязью и тиной. Дейдара не мог внятно объяснить это чувство - оно возникало полностью на интуитивном уровне, потому как любые попытки мыслить рационально заканчивались провалом, словно отделы его мозга, отвечающие за понятийное мышление, разом отключались. В эпоху расцвета шиноби и наёмных убийц, интуиция не ставилась высоко, уступая место логическому анализу и холодному расчёту, но, тем не менее, она могла спасти человека, оказавшегося на волосок от гибели. Дейдаре было прекрасно об этом известно. В бою он мог легко потерять над собой контроль, полностью отдаваясь жажде искусства - с каждым годом это происходило всё чаще, противореча распространённым байкам о том, что с возрастом шиноби становится более сдержанным и осторожным, теряя юношеский пыл. У Дейдары всё происходило наоборот - секундные срывы не исчезали, но превращались в привычки, притупляя логические доводы разума и превращая его в ярого тактика, тем самым многократно обостряя инстинкты другого рода – интуитивного. И сейчас эти инстинкты вспыхивали тревожным сигналом, словно табличка «Опасно», мигающая в преддверии взрыва на каком-нибудь атомном реакторе. «Время, время – Сасори говорил и о нём, но что конкретно?» Дейдару не покидало ощущение, что эта забывчивость возникла не просто так, словно кто-то заботился о том, чтобы он стёр из своей памяти этот разговор. Хотя кое-что он всё же помнил: в основном, отрывочные воспоминания о жизни Сасори, несколько откровений о смерти, да постоянные намёки, но между всем этим залегло слепое пятно беспамятства, выевшее смысл их разговора, словно несколько капель кислоты, попавшие на художественное полотно и исказившие структуру всей композиции. Нужно было вспомнить, но как?

- (Итачи)

Подрывник был прикован к окну, и взгляд его казался недвижимым. Я подошёл к нему, не пытаясь скрыть своего присутствия, зная, что реальность больше не воспринимается им, как данность - что он погружён в месиво дыма, затуманивающего его разум. Подойдя вплотную, я начал рассматривать его, не имея для этого никаких преград – раздвинутыми ногами он упирался в пол, а руками крепко вцепился в оконную раму. Само окно было приоткрыто, и с неприкрытым изумлением во взгляде подрывник наблюдал за ловкой бутафорией природы, гипнотизирующей и затормаживающей сознание. Я не стал долго ждать – просто обвил руками его талию, залезая под тонкую ткань футболки. Сегодня я должен был сделать это по-другому. (Почему? Я сам не мог ответить на этот вопрос. Гораздо позже я осознал, что это было предчувствие, но в тот момент я воспринимал эту мысль, как непоколебимое желание собственного тела). Он вздрогнул, но не вырвался. Не пискнул даже тогда, когда ладонями я начал водить по холодной коже, обжигая её жаром своего тела, стискивая соски и залезая под резинку трусов. Мои губы бушевали на его шее, дразня и покусывая воспалённую кожу. С удивлением отмечая его несвойственную покорность – но не задерживаясь на этой мысли - я распустил пояс своего халата, открывая обнажённое тело и прикасаясь эрегированным членом к обтянутому тонкой тканью пижамных штанов бедру блондина. И тут же почувствовал его возбуждение, потому что в тот же момент, он выгнулся, как домашняя кошка, когда прикосновения хозяина становятся для неё слишком приятными, и откинул голову мне на плечо, постанывая куда-то в волосы. Эта кроткая нежность в сравнении с его постоянным буйством, казалась мне слишком фантасмагоричной и ненормальной, чтобы быть правдой, но я уже не смог бы остановиться, чтобы узнать причины его поведения. Мне в самом деле было плевать на источник его покорности, пока я имел возможность получать то, чего мне хотелось. Разумеется, вскоре мне пришлось пожалеть об этом, но только не тогда, когда его глаза смотрели на меня так разяще и гипнотически, когда его тело выгибалось подо мной и жаждало прикосновений. Тогда всё было прекрасно – от белоснежных волос, рассыпанных по моей груди до бархатной кожи бёдер. И пусть это не покажется вам излишне романтичным – всего лишь исступлённый секс, в котором партнёры взаимно наслаждаются друг другом. По крайней мере, я заставлял себя думать так достаточно долгое время, чтобы поверить в это. Подрывник поддавался мне, лаская языком мои губы, полунасаживаясь на мою эрекцию. В тот момент я не мог подумать об опасности. Я не верил в неё, хотя её тень уже маячила на горизон-е. Наполовину она уже переступила порог комнаты. Когда Дейдара начал нетерпеливо оттопыривать зад, я перестал ласкать его, грубо перехватывая запястья. Из всех сексуальных связей, который были между нами до этого, эта остаётся для меня самой необычной. Всё словно происходило в полузабытье, словно туман царил не только за порогом нашего дома, но и внутри него, и более - внутри нас, в наших головах. К сожалению, если это и было так, мысль об этом не отрезвила меня – прошла мимо, не изменяя моих действий. Подрывник выгибался подо мной, стонал и просил, и внутри у него всё сжималось, когда я ласкал там пальцами, а лбом он прижался к холодному стеклу, оставляя на нём отпечатки своего полуоткрытого в бессознательном стоне рта. Когда он подогнул одну ногу, ставя колено на подоконник, я взял его прямо так – слишком уж открытой и вызывающей была поза. От резкого движения он вновь впечатался в стекло, простонав что-то несуразное, подобающее лишь базированным любовникам, но я не обратил на это внимания. Движения были рваными, быстрыми, но насаживал я глубоко, заставляя Дейдару сжиматься от каждого толчка. Не думаю, что в тот момент он думал о Кисаме, хотя такие громкие звуки мог услышать даже он со своим повреждённым слухом. Кожа была гладкой и блестела от пота, снаружи нас обдувал сквозняк, но внутри у него было безумно жарко и скользко, что не могло не возбуждать меня. Кольцо мышц плотно обтягивало мой член, и мне хотелось вставить туда что-нибудь ещё, хотя и меня оно принимало с большим трудом, несмотря на томительную подготовку и опыт предыдущих половых актов. Я не осознавал, как в какой-то момент вцепился в его плечо зубами, впиваясь в белую кожу, и вталкиваясь всё сильнее. Мы были на вершине апогея, и всё, что находилось ниже этого события, не волновало нас. А ниже находился весь мир, и его вселенская пропасть разверзла свою пасть под нашими ногами. Но здесь, на её краю, наших жизней уже не существовало, как и нас двоих по отдельности - мы превратились в нечто слитое, словно комок духовной энергии, вышедший за пределы понимания человека. Мы были фантастичны. Я надолго запомнил вкус его кожи, несмотря на то, что он попытался сделать позже. Можно подумать, что он всё испортил, но это было не так. Всё, что он совершил дальше, было абсолютно естественно. И в глубине души – разве не этого я ждал? Полы скрипели. Рты были приоткрыты в беззвучном крике. Я больше ничего не соображал, и, на несколько долгих мгновений, нас полностью поглотил этот звериный инстинкт – человеческое либидо. Мы трахались жадно, в упоении наслаждаясь агонией тел, и это было лучшим, что происходило со мной за последние несколько месяцев. Это была вершина моего пребывания здесь. После неё всё покатилось к чертям, но об этом я не мог знать – даже, несмотря на мои способности. Этот туман ослепил меня, лишил всяких чувств. А потом что-то случилось. Кожа стала обжигающе-горячей. Воздух сгустился. Весь мир замер и на секунду наши тела двигались в унисон. Мы были под кайфом. Нам это нравилось. Я слизывал его пот, ловил губами стоны. Толкался в непомерно узкий проход, впиваясь ногтями в бордовые от моих прикосновений бёдра. Дейдара уже несколько секунд бился в конвульсиях оргазма – его тело двигалось подо мной, как одержимое. (Мне так хотелось утихомирить его ярость, обуздать его, что я забыл обо всём остальном. Я забыл о том, как безапелляционны были его глаза, когда я держал его волосы в кулаке и вбивался в широко раскрытый рот. Я делал это так сильно, что по лицу его текли слёзы. Но это были не слёзы горя или унижения. Это был ловкий обман, потому что из глаз его стекала вода, вызываемая рвотным позывом, и ничего больше. Тогда его взгляд кипел яростью, а голубые зрачки обрели оттенок ледяного металла. Почему я позволил себе забыть об этом?) Я трахал его до исступления, пока марево не накрыло меня, отключая сознание. (И когда это туман успел заполнить собой комнату?) Перед этим я успел лишь подхватить Дейдару, бессильно сползавшего к моим ногам, и перетащить на кровать. Моё тело упало следом. Нас обволакивала тягучая марь. Этим воспоминанием для нас закончился сегодняшний день. Он был похож на сон, и если б я знал, что все последующие события больше будут напоминать кошмар, запомнил бы его получше. Я хотел забыть о реальности и раствориться в густой консистенции это хилого миража, ненадолго исчезнуть из мира, зная, что дом позволит мне это, но было слишком поздно – туман перекинулся в дальние уголки восточного района, подходя к самой черте города, и пепельные комья его затхлого воздуха были готовы перекинуться на другую улицу, к другим людям. Не думал, что буду тосковать по его нечёткому мареву, расплывающемуся перед глазами многослойным белым пятном. Он был подобен мягкой перине – бесконечному одеялу, сотканному из влаги и сгустившегося воздуха, которым хотелось укрыться с головой. Постелью изо льда для заживо горевших. Но, к сожалению, она предназначалась не для меня. Мне ещё нельзя было засыпать.

-

Он ничего не мог соображать - всю периферию глаз заволокло оконной белизной, что выжигала собой цвета мира, превращая его в бесконечное слепое пятно. Он думал о нём целую вечность, а когда смог очнуться первый раз, почувствовал неприятное движение внутри – гигантский поршень скользил между его ягодиц, вдавливаясь внутрь и пачкая своим семенем. Головка его через раз достигала простаты, но возникающее блаженство сопровождалось пронзительным и болезненным ощущением, как будто конец члена превратился в остро заточенную иглу. Итачи крепко вцепился в его бёдра, выпачкав пальцы в подсыхающей сперме. Движения сопровождались глухими шлепками тел, и Дейдара сжался от тянущей боли, чем вызвал довольный стон. Член Итачи был слишком глубоко - он заполнял всё его тело, обжигая жаром и влагой. Они были сплетены столь крепко, что Дейдара, остро чувствующий каждый размашистый толчок, мог бы сделать глиняную модель его члена, в точности копирующую оригинал, ориентируясь только этими ощущениями. На секунду он растворился в них, подмахивая быстрым движениям бёдер Учихи. Чувство единства захлестнуло его. Боль стремительно исчезала, в то время как удовольствие разрасталось внутри с гигантской скоростью, и вскоре он начал стонать, сжимая инородный орган в себе, стремясь слиться с ним воедино. Оргазм наступил внезапно - вспыхнул между ног, выбивая из него даже не крики, а жалкие поскуливания, но насладиться им в полной мере он не успел - вновь утратил связь с реальностью. Темнота накрыла его с головой, и вскоре он перестал слышать не только дыхание Итачи, но даже собственные всхлипы. Откуда-то из глубины начали подниматься сновидения. Они были необычны, потому что проникали в него не посредством целостной картины, а чередой медленно сменяющихся образов – как старая плёнка, прокручиваемая в кинопроекционном аппарате, что перманентно зажёвывал её на одном единственном кадре. Но видел он не только картину – там были и слова, и звуки, и запахи, что причудливо переплетались между собой и направлялись прямо к нему – обволакивая, наподобие яичной скорлупы. И он отдался этому чувству, позволив заключить себя в непроницаемую оболочку, вслушиваясь и внюхиваясь в царственно возникающий перед ним этюд. Смерть уже устала. Пора бы и отдохнуть, но кто позволит? Пора бы высказаться, но кто станет слушать? Лишь мёртвые – вечные её спутники - стали сосудами для грубых слов. Она тащится тяжело, прихрамывая на левую ногу и качаясь из стороны в сторону. Её называют душегубом, но она не обращает внимания на эти неблагодарные речи. Мертвецы тяжёлые, как камни – исполинские горные валуны, которые нельзя ни разрушить, ни сдвинуть. Смерть привыкла тащить за собой этот гигантский груз - она смиренно и беспрекословно выполняет свои обязанности. Но, мир свидетель, как же она устала от этого. Она продолжает идти. Перед ней очередная ноша и странный звук, как будто откуда-то со свистом выходит струя воздуха – с таким звуком души обретают успокоение, словно бы выплёскивая из себя земной человеческий смрад. Мертвецы пахнут очень плохо - даже для смерти, не имевшей тонкости обоняния. Их останки - лишь неприметные отголоски разума, блуждающие на границе между жизнью и гибелью. Задача смерти утешить их, уберечь от всяких мыслей. И она оберегает – поднимает бездонный подол своего плаща, и укрывает им обездоленные души. Там их последние чувства растворяются во мгле, и всё заканчивается для них. Но сколько миллиардов лет пройдёт, прежде чем всё это закончится и для неё? Души шепчут что-то, но она глуха к их просьбам. «Глупцы, – думает смерть, – хватающиеся за жизнь до последнего издыхания собственного тела. Почему вы так боитесь обрести успокоение?» Она продолжает идти, и лик её остаётся безучастным. Растения и деревья склоняют перед ней головы, зверьё обходит стороной. Концы её плаща истёрты по краям, поступь шагов обветшала, как мёртвая осенняя листва. Она ходит сгорбленно, словно древняя старуха, за которую она и могла бы сойти, если бы повстречала на своём пути кого-нибудь из людей. Лишь безмерная пропасть под её плащом, наполненная мглой вперемешку с бесчисленными человеческими лицами, выпотрошенными и лишёнными сути, возникающими то тут, то там, могла бы отрезвить путника, уже почувствовавшего жалость к скорбному силуэту смерти. Но людей она не встречала – живых. Лишь опустошённые земли и могилы, да ошмётки древних побоищ предстают перед ней в своём нелицеприятном виде. С каждым часом мертвецы, спрятанные под плащом, обретают тяжесть. Движение ног даётся ей с величайшим трудом, но она продолжает идти: по глухим лесам и взволнованным деревням, в пустынях и океане, горных селениях и трущобах – и по всему земному шару. В её нутре скрывается то, что люди называют загробным миром – души их умерших предков. Вот только не существует ни рая, ни ада на земле, а есть лишь она – Смерть, заместо богов и природных духов. Дейдара ворочался на постели, всматриваясь в её обезображенный силуэт. Скорлупа, окутавшая его, словно маточная плева, треснула и распалась, позволив телу вырваться на поверхность реальности: кончиками пальцев он мог почувствовать под собой шероховатую поверхность кровати, а сбоку – сильное тело, погрузившееся в глубокий и вязкий сон. Спящее, беззащитное тело. Он должен скорее проснуться, чтобы свершить свою месть, потому что лучшего момента нельзя и придумать. Разумом он это понимал, но всё равно цеплялся за картину, стремительно терявшую краски в его воображении, словно она являлась чем-то гораздо более важным, чем его восхитительная и долгожданная месть – и даже больше – важнее его жизни. Он кричит в своём сне, и его оклик просачивается в реальный мир беспокойным стоном. Он пытается остановить неподвластную человеку стихию, он молит её, задыхаясь от возникающего в груди чувства безысходности. Он пытается бежать, но сновидение – коварная вещь, ведь воздух в нём словно сгустившийся сироп, который замедляет любое движение в пространстве, как будто на пятках подвешено по десятикановой гире. И невозможно избавиться от этой тяжести, что останавливает, тащит назад, магнитом притягивает к земле. На его лице появляются злые, обессиленные слёзы - его шаг продолжает замедляться, в то время как желание увидеть недозволенную тайну всё растёт, распирает изнутри, вырывается изо рта яростными криками. Тебе так хочется посмотреть? Спокойный голос стрелой достигает его ушей и впивается в мозг, будоража нервные окончания. Липкое пятно ужаса грозит расплыться между ног, ведь Дейдара знает, кому принадлежит этот бесстрастный голос, аналогию которого невозможно найти среди живых существ, и от пугающего осознания его пробирает крупная дрожь. Ведь смерть свернула со своего пути и приближается к нему, как гигантская чёрная змея или шоггот из подземных глубин – смоляная дыра, не имеющая ни конечностей, ни головы. Её вид чудовищен, и Дейдара явственно ощущает, как парализующий страх превосходит его любопытство. Не выдерживая, он закрывает глаза и распахивает их только тогда, когда чувствует ровное дыхание в десятке бу от своего рта. И тут же вскрикивает от трепета, потому что под истёртым капюшоном мелькает его собственное бледное лицо, искажённое невообразимым ужасом. Его возглас смешивается с уродливым, нечеловеческим смехом Смерти, что с ног до головы обдаёт его трупным смрадом, и в тот же момент сновидение выбрасывает его из своего нутра. Он просыпается с перекошенным от паники лицом и щеками, разодранными до мяса. Глаза, словно у жертвы удушья - полувыкатившиеся из глазниц и раздувшиеся, как бильярдные шары. Его трясет, а постельное бельё под ним всё пропиталось влагой, словно он действительно обоссался. - Вот ведь... – бормочет он неразборчиво, пытаясь унять сердцебиение, больше похожее на беспрерывное постукивание отбойного молотка, чем пульсацию человеческого органа, - ...сука. - Последнее слово даётся с трудом, выходя из горла чередованием шипящих звуков. В груди всё сдавило тисками, а в ушах он по-прежнему слышит отзвуки разящего смеха. Унижение покрывает его шею багровыми пятнами стыда, и он вжимает пылающее лицо в ладони. Только сейчас он понял, что это было зеркало.

-

Он не понял, как отключился снова. Успел лишь почувствовать терпкий запах древесной листвы, а потом как что-то холодное рывком сдавил его веки, заставляя зажмурить глаза. Он снова оказался там, на бескрайней вытоптанной дороге, и прямо перед его лицом возвышалась бесформенная фигура Смерти, окутанная в непроницаемый саван. Только обескровленные, неживые лица, внезапно появляющиеся под плотной материей – не ярче мерцания нескольких светлячков в глубине ночи - портили царственно воцарившуюся мглу в тканях её савана. В этом сне он уже увидел всё, что могла усвоить его человеческая натура, а потому не понимал, почему вновь оказался здесь. Первой мыслью было: «Она слышала мои слова, и теперь хочет забрать меня». Он не произнёс это вслух, но всё равно услышал скрипящий смех в ответ на своё предположение. Что-то было не так – смех был другим, более знакомым, и внутри у него шевельнулось какое-то памятное чувство. Звук принадлежал не смерти, но кому – Дейдара не успел подумать, потому что в голове у него что-то вспыхнуло, появляясь на свет, и тут же зашевелилось, копошась, словно древесный жук в сухой листве. Это мифическое инородное тело отвлекало и причиняло дискомфорт, с каждой секундой становясь всё более осязаемым. Поначалу эфемерная консистенция стремительно загустела, скопилась в висках, с силой давя на стенки черепа, словно хотела прорвать его. Дейдара зажмурился от боли. Он силился поднять ладони, но, опустив взгляд, увидел, что руки его превратились в бескостных червей, растянутых до самой земли. Ноги же вросли в песок, словно каменные обелиски, не давая возможности совершить ни единого движения. Голову продолжало разрывать на части и неизвестно, сколько это могло бы продолжаться, если бы фигура в чёрной мантии не протянула к нему деревянную ладонь («Сасори?») и не коснулась виска. В тот же момент из головы его ринулись мысли, идеи и образы, уходя сквозь расползающуюся дыру его личности. Наподобие сигаретного дыма, они сворачивались едкими кольцами и поднимались ввысь по безветренному пространству. В ужасе Дейдара наблюдал за этим. - Не расстраивайся. Они были не нужны, - теперь не осталось никаких сомнений, что существо, скрывающееся за накидкой смерти, было его бывшим напарником. - Зачем ты оделся в её вещи, данна? - Не задавай вопросов. Ты здесь не для этого, - Сасори недовольно покачал головой, и капюшон чуть сдвинулся вбок, оголяя часть застывшего лица. Оно по-прежнему не выдавало никаких эмоций, но всё как будто иссохло – краска со лба облупилась, волосы лежали спутанными комками. Казалось, само дерево начало гнить – Дейдара даже заметил несколько отверстий под ухом, наверняка служившими для норок муравьёв или лесных жуков. Падаль для изголодавших червей – вот чем он стал, а вовсе не совершенным оружием. Он думал об этом без капли злорадства, лишь констатируя факт, но, как бы уродливо не выглядел облик Сасори, внутри он оставался прежним мастером – циничным и равнодушным ко всему сущему. Дейдара хотел знать, завидует ли он тому, что тот по-прежнему жив - свойственно ли это чувство мёртвым; и почему он опять пришёл к нему, когда ему нужна была помощь; и как существовать, будучи мёртвым - правда ли, что они просто путешествуют по чужим снам; и для чего же он здесь, если не спрашивать его обо всём на свете – и ещё десятки, даже сотни вопросов: о смерти, об Итачи, о том, что с ними случилось, но Сасори не дал ему даже начать. Он приблизился вплотную и схватился за его лицо, приближаясь к пустому виску. - Вспомнить, - единственное слово, после которого он схватился за края раны, с лёгкостью стягивая её, словно это был пластилин, а не расколотая кость. - Закрой рот и глаза, чтобы оно не ускользнуло, - Дейдара послушался, и тут же почувствовал, как рот Сасори присосался к его ране, проталкивая язык вглубь, в раскрошившееся месиво мозга. Он захлебнулся в ощущениях – возникшее чувство было сложно описать, оно не было приятным или же неприятным, а принадлежало к совершенно другой классификации, о которой он не мог знать – не в силу своей неопытности, а просто потому, что людям такое испытывать не доводилось. Эмпирически это чувство не было возможным, а потому он не мог понять, откуда оно могла произойти. Возможно, Сасори давил языком на какие-то центры в его мозгу, что ранее никогда не использовались человеком, и во время эволюционного процесса должны были отмереть. Он недолго думал об этом, потому что мысли путались – Сасори с лёгкостью разгонял их, меняя его настроение и эмоции, полностью властвуя над его мышлением. Кажется, он что-то вдохнул в него, и после этого всё стало понятно. Он вспомнил то, что хотел, и то, что не хотел, тоже. То, что невозможно было помнить. То, о чём он не хотел знать – не всё, а лишь малую часть этого, но даже такого количества ему хватило для осознания всего происходящего. Но мог ли он что-то изменить? И в этот момент Дейдара вздрогнул, покрываясь мурашками, а волосы на его руках встали дымом, потому что давно забытый голос внутри него прошептал: "Да".

-

В беспамятстве он поднялся с кровати, открыв миру своё одурманенное лицо. В беспамятстве прошёл к столу, выдвигая нижний ящик. Достал кунай, сжал его в горячих ладонях. Очнулся он, когда почувствовал прикосновение стали к запечатанному шраму посреди груди. Тело обдало ледяным ветром, и он съёжился под этим сильным напором. Но в тот же момент что-то у него внутри заклокотало от предвкушения. Всё правильно, малыш. Пора кончать с этим. Голос, который он не слышал несколько лет, вновь обрёл голосовые связки. Это был уродливый скрипящий напев, воспроизводимый почти животными звуками, но Дейдара всё равно понимал его, ведь это мерзкое существо он сотворил собственными руками. Острием лезвия он подцепил край уродливого шва, пересекающего грудную клетку, и одним движением перерезал толстые нити. В тот же момент в его теле разверзлась гигантская клацающая зубами пасть, а склизкий язык, так долго запертый в ней, вывалился наружу, и с него закапала вязкая, горячая слюна. Дейдару обожгло ею, словно это была серная кислота, а не естественное биологическое выделение - что, впрочем, не удивляло, потому как орган, вшитый в мягкие ткани его тела, не имел ничего общего с человеком. Где-то на периферии сознания он услышал невнятное шипение гласных звуков. Это было утробное рычание, взывающее к нему, как к собственному создателю. Дай её мне, скорее – скорее. Мы так долго ждали этого Шепот был низким, слова – неразборчивыми, ведь почти восемь лет существо находилось в спячке, паразитируя внутри него лишь благодаря низменным инстинктам. Дейдара бы хотел думать, что оно поднялось из глубин ада или царства Емицукуни – откуда угодно, но только не от его собственной плоти. Но, к сожалению или к счастью, существо это всецело принадлежало его рукам. Он должен был создать нечто новое, что могло бы впитать его искусство, усовершенствовать его. Рты на руках, обрабатывающие чакру и глину, скульптуры и монстры из его собственной плоти – этого было мало, ему был нужен детерминант творений, последний, самый мощный штрих. Сила, которую ничто в мире не могло подчинить, и даже он сам не был властен над ней. И тогда он создал это. Чудовище, не чувствующее ничего, кроме голода и жажды разрушений. Танатос, воплощённый в осмысленный для человека образ, самый простой, а оттого – и самый подлинный. Пасть раскрылась, взывая к нему. Со стороны она выглядела как неровное отверстие черноты, обрамлённое мощной челюстью, но не имеющее губ, которые могли бы скрасить её безобразный вид, и оттого уродливо контрастирующее с кожей – словно патологическая мутация, извращающая само понятие о нормальности человеческого тела. Насыть меня своей силой, насыть же, и я сокрушу весь мир, всех твоих врагов. Голос мягко увещевал его, но за льстивыми нотками явственно чувствовалась нестерпимая ярость, которую он сдерживал, чтобы получить свою пищу. Этот безликий комок внутри него был обессиленной ненавистью, и каждый раз, когда его искусство проигрывало в борьбе, он обрастал новыми слоями злобы. Сейчас этот клокочущий сгусток сводило от голода. Всё его сознательное существование сводилось к этому моменту. Это был его фурор, его последняя фантастическая победа. Сила, живущая внутри него, была готова вспыхнуть в одно мгновение и сразу же умереть, забрав с собой его тело и разум, а вместе с тем – кусок прилегающего к нему мира. Конечно, она не могла уничтожить всю планету, но пробить в ней брешь, которая разойдётся по земле, разделяя её, словно колотая рана - да, на это она способна. В левой руке он держал бесформенный комок глины – последние её запасы. По сравнению с тем, что он имел в начале, этот скудный кусок больше напоминал хлебный катыш, чем взрывчатое вещество, но и его пасть схватила с жадным и чавкающим звуком, чуть не вырвав ладонь. Руку он одёрнул в последний момент, ощутив острое жжение в пальцах - теперь из фаланги сред-него торчала тонкая белая кость, окропленная кровавыми сгустками, на указательном насквозь был пробит ноготь, но боли он практически не чувствовал. Когда он решился снять проклятую печать, любые физические ощущения перестали играть какую-либо значимость. Всё произошло быстро. Жар от взрывчатого вещества, растекшегося по его венам и смешавшегося с чакрой, он почувствовал мгновенно. Дейдара закрыл глаза - энергия его тела стремительно сгущалась в одной точке. Руки безвольно повисли вдоль тела, голова опустилась, а колени начали подгибаться от слабости. Он рухнул на пол, и ворох отросших волос разметался по полу. Пасть не прекращала жевать глину. Вскоре смоляной зрачок в его глазу лопнул, растекся по радужке, и, словно лужица бензина в чистой воде, отравил роговицу своей чернотой – будто и не было в ней синевы, а только беспросветное волокно тьмы, сплошь застилающее глазное яблоко. Кожа стремительно теряла свой цвет. Вскоре она стала настолько прозрачной, что под ней стала видна сгустившаяся кровь и исчезающие мышцы. Только уродливый чёрный сгусток посреди его грудной клетки становился всё ярче. Отчётливее. Из последних сил он приподнял голову над полом – с лица исчезли практически все мышцы, которые могли бы контролировать его выражение, и в тусклом свете виднелся лишь обтянутый кожей череп с треснувшими губами и опадающими ресницами. В окне по-прежнему стоял туман. Он смотрел на него до тех пор, пока белки его впавших глаз окончательно не ввалились внутрь глазницы. Но последним, что он увидел, было не распадающееся марево водяного пара, а худое и ошарашенное лицо Итачи, белоснежное со сна, словно чистый лист бумаги. Впервые он видел в нём отпечаток страха, и это последнее угасающее воспоминание о мире насытило его непомерно жадную ненависть, вознесло его на вершину апогея. Это лицо больше не было прекрасным – страх обезобразил его, превратив изящные кукольные черты в гримасу беспомощного фигляра, чья убогость развлекает праздную толпу зевак. Только сейчас он понял, насколько же тот был измучен – на лице паутиной раскинулась сетка морщин, уголки губ были опущены вниз, словно у театральной марионетки с вечно низведённым ртом. Дейдара поразился, насколько же он выглядел старым - как высохшая листва или омертвелая кожа, которую вот-вот должны сбросить. Его могущественный стан сгорбился, сквозь кожу проступали рёбра и позвонки. Он уже не был человеком – лишь остатком живой души, доживающей свои последние секунды. Подрывник не мог больше видеть этого, ведь это и была смерть - истинная смерть - чьё лицо, скрытое ворохом одежды, он не смог разглядеть в своём трансцендентном видении. Он весь был поломан, а его душа раздроблена и неумело скреплена обратно, как нелепая, покосившаяся поделка, сделанная пятилетним ребёнком с использованием самого дешёвого клея. Она пестрилась расползающимися швами и торчащими нитями, а венцом всему этому служило полное профанство касательно мастерства лепки – извращение, а не душа. Бесчисленные увечья накладывались одно на другое, превращая его в выпотрошенное пугало, сделанное из сена и древесины, прогнившее от постоянных дождей и негодное даже для отпугивания ворон. Сердце Дейдары затрепетало, пронзило непомерной тоской к этому покинутому существу, что надело на себя человеческий облик. Он слышал, как нечто внутри него кричало от невыносимого горя - нечто, что бодрствовало миллионы лет и никак не могло уснуть. Оно было древнее мира - таким дряхлым, что уже и не помнило, когда зародилось на свет. Хотелось склеить назад это горбатое, избитое божество, вдохнуть в него жизнь. Но не было лечения от этой болезни, и, подобно раковому больному, его страдания можно было прекратить лишь с помощью эвтаназии. Тиски ненависти, до боли сжимающие душу подрывника дрогнули и распались. Он отпустил её. Исчезая с лица земли, он думал, что смог бы подарить Учихе немного безмолвия, отпустить эту израненную и увечную душу, которую нельзя было вылечить. Ведь даже смерть заслужила право уйти на покой. Таковы были его мысли, но уже через мгновение они покинули его - угасающий разум Дейдары потух, растворился в бесконечный темноте. И всего несколько секунд отделяли его от ссутулившегося на постели существа, которое нельзя было назвать человеком. Секунды - и частичка земли в Небесном городе вспыхнула, словно новогодний фейерверк, а потом исчезла. На месте его остался лишь безобразный пустырь, и не было в нём ни зданий, ни деревьев, ни людей - только оседающий пепел.