Сделка со зверем

      Боль. Первобытная и древняя. Не жгучая и назойливая, но сильная, выворачивающая наизнанку и вырывавшая крик. Она заполнила все мысли, не позволяя думать о чём-то ещё. Голову будто дробили, сжимали, пытались снять с плеч. Невыносимо. Но вместе с тем беззвучно. Безмолвно.       Алекс распахнул глаза на яркий потолок операционной. Столпившиеся вокруг врачи в масках и костюмах биозащиты едва не выронили из рук инструменты. Они уставились на него украдкой, потом на мониторы, шепча друг другу предупреждения и предлагая прекратить. Он не мог сейчас тратить силы. Он выуживал лица из заполнявшей сознание паники. Имена, роль каждого в этом уроке анатомии. Они пригодятся, когда он вырвется на свободу.       Идеальная память обернулась против него в лаборатории, ставшей комнатой пыток. Он помнил каждый надрез, каждое грубое движение, свист сверла и запах накалившихся от трения костей черепа. Он помнил, как они разбирали его. Кусок за куском отрезали и изучали, рассматривали, пока он беспомощно лежал под полем эффекта массы, примороженный и обездвиженный электрическим током. Временами он пытался сопротивляться, временами не чувствовал то, что делали с замороженными до каменного состояния частями тела. Но он всё ещё слышал.       Он слышал отдалённые крики, помнил предсмертную агонию умершей на Логосе колонии. Учёные обрубили ему пути к отступлению. Полученные из его штаммов мутанты были искусственно модифицированы и очищены. Алекс понимал, что если умрёт, его текущий разум, его память и личность умрут вместе с ним. Он слышал, как Рахни звали его куда-то к кроганским звёздам, как Мать уговаривала его сдаться, сидя в подземельях Нью-Йорка. Такие слабые отголоски, что нельзя было знать наверняка, воспоминания ли это или реальность. Алекс сбился со счёта. Один день напоминал другой. Часы, дни, недели смешались в бесконечный цикл из случайных пробуждений и кошмаров наяву.       Он не привык сдаваться. Он знал, что его будут искать. Нужно просто перетерпеть. Призрак не станет убивать его, пока он полезен. Так что пусть играют, словно дети. Люди чувствуют себя в большей безопасности перед смертью.       Субстрата осталось мало. Он берёг силы, но понимал с каждым приходом в сознание, что умирает. Они боялись подпитывать его, всё чаще держали в криозаморозке. Оставшуюся плоть снова и снова резали кристаллы льда. Боль почти исчезла, и вместо неё пробудилось нечто иное. Голод. Реальный, осязаемый, сильный. В случае неудовлетворения зародившейся потребности, инстинкты рисковали забрать контроль себе. Зомби. Тупое, лишённое разума разлагающееся тело. Если до этого дойдёт, то они победят.       Алекс не боялся смерти. Он сражался до последнего, но если наступал момент остановиться, он не сожалел. Раньше. Всё изменилось, когда он узнал о Жнецах, о грядущем геноциде, когда он встретил Шепард. До сих пор у него не было окончательного ответа, Шифр ли изменил их, соединив личности вместе, или сама Шепард, её присутствие в его жизни вдруг дали ему причину двигаться дальше. Алекс больше не хотел знать наверняка. И он не мог оставить её сражаться в одиночку.       Лабораторию всё чаще наполнял гул индоктринации. Учёные, конечно же, его не замечали. Но они вживляли технологии древних машин в плоть подопытных, и в один из дней у неясных вибраций и хора из криков появился единый голос. Нечто, напоминавшее сознание Рахни. Древнее, чужое, но вместе с тем искусственное. Холодная, механически повторяющая жизнь строчками в диалоговом окне, алгоритмами и квантовыми щелчками. Ненастоящая, но имеющая совокупное, почти реальное сознание. Нейросеть, сотканная из миллионов некогда органических умов.       Алексу не требовались простые образы для понимания. Он видел отдельные фрагменты голоса, алгоритмы, импульсы. Существа говорили с ним, пытаясь казаться частью целого, настоящего разума. Они пытались казаться живыми. Жнецы. Цикл продолжался.       Потом наступила тьма. Бессознательное, холодное состояние. Так было, когда Хеллер поглотил его. И теперь предвестником конца стало безразличие. Полное отсутствие мысли, чувств, воспоминаний. Он бродил по чёрно-белому парку, будто ставшему эпицентром пожарища, без направления, без смысла или хоть каких-то видений. Только базовые моторные функции: идти, не помня зачем. Иногда парк сменялся мраком глубин и холодом толщи воды. Возможно, учёные опускали его в какие-то растворы, а возможно, мозг разрушался, посылая вспышки из галлюцинаций.       Но потом что-то вновь изменилось. В памяти всплыло нечто знакомое, узнаваемое. Алекс занёс ногу над пропастью, но не сделал шага, потому что образ, яркий, цветной, задействовал старые, оставленные на препаровальном столе части коры. Вернулась боль, вернулась слабость, ощущение приближавшегося конца. Но вместе с этим он рискнул снова открыть глаза.       Он был на прежнем месте – на треклятом холодном столе, окружённом аппаратурой, не позволявшей умереть и не позволявшей подняться. От него осталось не много. Кости, кое-как обтянутые скудной, лишённой всяческой спецификации рубцовой тканью. Но вместо учёных над ним склонилось лицо. Знакомое. Заплаканное. Бледное. С рыжей прядью, упавшей на лоб. Шепард.       Сознание хлынуло вслед за узнаванием, как вода в тонущий бокал. Она нашла его. Он не хотел, чтобы это сделала она. Чтобы она увидела его в этом состоянии. Ей будто прибавился десяток лет. Глаза впали, морщины стали резче, а кожа приобрела землистый оттенок. Она сняла перчатку с руки, чтобы коснуться его и привести в чувства, и это сработало. Должно быть, какое-то время назад она решила, что он мёртв. Алекс и сам считал так. Вокруг стола толпились ещё несколько фигур в защитных масках. Только Шепард хватило безрассудства снять свою.       Слух вернулся не сразу. Грудная клетка всё ещё была пуста, и Алекс не мог ничего сказать, но спина отстала наконец от выключенного стола, и он смог сесть, поддерживаемый под спину рукой капитана. Колдуотер и Ханна стояли чуть поодаль. Лицо девушки выглядело ещё хуже, чем у Шепард, и она тряслась, до крови царапая собственные плечи. Лиара, Гаррус и ещё двое неизвестных людей опустили винтовки, а возле аппарата, управлявшего системой охлаждения сидел вполоборота доктор Вожихной, с которым Алекс успел уже излишне тесно познакомиться за последние...       Он хотел спросить, сколько он лежал в этой усыпальнице, но вспомнил, что всё ещё не мог озвучить слова. А затем вспомнил о голоде. О том, что умирает. Шепард поддерживала его под спину, и её свободная от брони ладонь казалась раскалённым металлом рядом с его трупным холодом. Слух окончательно вернулся, и он зажмурился от обилия шума, гудения приборов, вибрации, голосов. Колдуотер ощутил, как присутствие Отца вернулось, вторглось в его разум, обвив змеиными кольцами. Если он и наслаждался тишиной, то в моменте забыл о ней, схватился за голову, преодолевая болезненные воспоминания последних месяцев.       — Близко не подходите! — озвучил он предостережение. — Он истощён. Может накинуться на первого, кого увидит.       — Шепард... — начал Гаррус, но осёкся. Шепард не отступила. Хотя даже она не знала, что Алекс не поглотил бы её. Его взор был направлен на Колдуотера. Взгляды встретились. Немое понимание и осознание неотвратимого. Алексу требовалась подпитка. Колдуотер был единственным заражённым в помещении. Достаточно лёгкого усилия воли, и он шагнёт к хозяину сам, как собака, одёрнутая за поводок. И вместе с тем, всё естество некогда человека сопротивлялось этому. Сопротивлялось сильно, но не сильнее голода.       — Позвольте мне, — вдруг встал между ними Вожихной. Учёный был крупным, высоким. Его лицо не выражало ни страха, ни печали. Только смиренную покорность. Заслуженную.       — Я принёс вам много боли, доктор Мёрсер, — невозмутимо продолжил он. — Больше, чем я мог бы унять. Я не прошу прощения, не пытаюсь что-то исправить. Для этого уже слишком поздно. Но если я буду знать, что послужил убийству Призрака и внёс вклад в войну, то моя смерть будет не такой пустой, как моя жизнь.       Шепард всё ещё держала Алекса, и он успел узнать, что Вожихной сам открыл им двери, впустил в лабораторию и помог отключить системы. Он не лгал. Он устроил саботаж намеренно. Потому что цивилизация подходила к концу, и не было никакого смысла в прогрессе. Выживание ныне диктовало правила игры. А в нём Алекс был действующим чемпионом. Заражённый также ощутил груз ответственности, который Шепард взвалила на себя за время его отсутствия. Он должен был быть с ней, подготовить армию для финального сражения. Это он должен был подхватить её, удержать от падения.       Никто не спорил. Время бесед о морали прошло. И быстрые решения остались единственно возможными. Алекс протянул изувеченную руку, и Вожихной шагнул ему навстречу. Он не успел закричать, и почти незаметное, истончённое тело заражённого влилось в податливую свежую плоть. Алекс восстановил себя заново. Каждый мускул, кость, связку. Вернул лёгкие, сердца, утраченные нервные волокна, джинсы, куртку, капюшон. Его не интересовала жизнь Вожихного, действительно, пустая и лишённая интересных деталей, прожитая по чужой указке и за ложные идеалы. Поэтому когда он снова открыл глаза и наконец набрал в лёгкие воздуха, первым что он уже пробовал произнести, было имя:       — Шепард.       Коммандер не ответила. Она собиралась броситься ему на шею, но не стала. Не при стольких подчинённых. Не после стольких событий. Её рука дёрнулась, но она лишь робко сжала его плечо в знак поддержки, не зная, что ещё следовало сделать теперь, когда любая победа отдаёт горечью пепла. У них ещё будет время открыться, сказать всё, что бурлило в груди, преследовало во снах. Но сначала...       — Я собираюсь сделать кое-что, — тихо начал Алекс. — Кое-что, чего не стоит видеть хорошим ребятам с "Нормандии". Идите вперёд.       — Чёрта с два, — закачала головой Шепард. "Больше никогда не отпущу тебя в одиночку", прочитал он в её мыслях. — Лиара, Гаррус, Джеймс, СУЗИ – отправляйтесь на корабль, — добавила она вслух.       — Они заслужили то, что их ждёт. После всего, что сделали...       "...с тобой", не договорила Шепард, но огонь в её глазах подтвердил намерения. Она видела достаточно. Остальные, похоже, тоже. Потому никто не шелохнулся. И, убедившись в этом, Алекс скомандовал:       — Ханна, защити меня.       Белокурая девушка вытянулась, сморгнув оставшиеся слёзы. Ужас сменился жаждой крови, готовностью исполнить приказ. Во что бы то ни стало. Колдуотер перезарядил винтовку, и они выдвинулись прочь из камеры сдерживания. В холл. А затем, в коридоры, где учёные и недобитки из охраны попрятались по углам, будто крысы. Проходя вдоль клеток с подопытными, Алекс непринуждённо коснулся замков и выпустил заражённых, что ещё сохранили связь с разумом Роя. Мутанты, изуродованные имплантами или неконтролируемыми опухолями покорно вышли и присоединились к процессии, а когда солдаты Цербера предприняли отчаянную попытку стрелять Кровотоксином, купол Ханны плотным щитом остановил снаряды. Она хотела бы поломать солдат, как игрушки, помучить, насытиться их страхом, но знала, что в этот раз ей позволено быть защитницей, а не убийцей.       Когда оружие солдат перегрелось, и они поняли, что больше ничего не могут противопоставить биотической завесе, Алекс двинулся им навстречу. Бежать не было смысла. Если не здесь, то в ином тупике он нашёл бы их вновь. Но солдаты были не причастны к самим экспериментам. Алекс не стал возиться с ними и даровал быструю смерть. Одному разбил голову прямо об стену, другому пробил грудь насквозь, а после двинулся дальше, перешагивая через тела, и внимательно изучая помещения по обе стороны.       — Кто, ты говоришь, это такой? — тихо шепнул Вега Гаррусу, но турианец не ответил. Они пошутят об этом после, разворачивая весь свой потенциал в перепалках с Джокером. Но здесь, сейчас было время для мести. Не ради вселенского эквилибриума добра и зла, не ради правды или торжества справедливости. Ничто уже не отменит случившегося. Но среди присутствовавших никому не пришло бы в голову отнимать это право у Алекса.       Они нашли выживших учёных в ангаре. Те, обезумев от страха, долбили кулаками в выходной шлюз. Они все были без скафандров, и снаружи умерли бы быстро, но страх грядущего ослепил их и превратил в ополоумевших зверей. Кто-то прятался за ящиками, кто-то взбирался вверх, пытаясь дотянуться до вентиляции, кто-то вжался в стену, бредово мотая головой.       Алекс остановился. Колдуотер заблокировал шлюз позади, чтобы никто не смог уйти, а бывшие подопытные, четвероногие мутанты бросились на беззащитных учёных, опрокидывая их и разрывая на части. Медленно, мучительно, без анестезии. Шепард смотрела на узор на спине Алекса. Вопли вынуждали закрыть уши, но она просто стояла, пытаясь угадать, о чём думает Отец Роя и какое выражение лица у него сейчас под капюшоном. Злорадно ли он улыбается или холодно созерцает, концентрируясь на сознании каждого из подчинявшихся существ...

***

      Они не говорили до самой "Нормандии". Ни о чём. У остальной команды пропала речь после мясорубки, устроенной в ангаре, в результате которой мутанты растворились в вонючую едкую жижу – предосторожность, которой Алекс до конца придерживался. На борту корабля все поспешили переодеваться и отдыхать, зашли в лифт, разбредаясь на своих этажах. Когда остальные сошли на общественной палубе, а двери закрылись, взгляды Шепард и Мёрсера наконец полноценно встретились.       Она боялась смотреть на него. Ей было стыдно показать ему свою слабость. Свою неспособность прийти раньше. Она боялась показать ему жалость, уязвить предавшими её слезами. Но ещё она до ужаса боялась не узнать его совсем. После долгих пыток и ожидания и после многочисленных кошмаров, в которых она видела его каждую ночь. Но, к её облегчению, красивое лицо не изменилось, не осунулось, а глаза, всё такие же голубые, смотрели спокойно, но искренне. Так, как смотрели только на неё.       Они слились в поцелуе. Быстро, страстно, настойчиво, как никогда до этого. Быстрым движением капюшон спал, и Шепард зарылась руками в его тёмные волосы. На редкий, томительный отрезок времени всё остальное перестало существовать. Если бы галактика схлопывалась, а звёзды взрывались прямо сейчас, она хотела помнить только этот поцелуй. Только то, как Алекс прижал её к холодной стене кабины, как их сознания впервые по-настоящему переплелись после разлуки, и она увидела, что Кенсон передала его Церберу на эвакуационный шаттл, что Призрак использовал теперь искусственно выведенных суперсолдат с Чёрным Светом в крови. Война длилась. Целые системы умирали. Но теперь она не будет одна...       Они покинули лифт и вошли в каюту. Шепард прошла к кровати, не поворачиваясь, опустив плечи. Начала снимать броню. Он видел, чувствовал изменения. Она почти не спала, терзалась чувством вины и потери. Она больше не верила в победу, хоть и не позволяла другим это увидеть. Всем, кроме него. Шепард. Его Шепард надломилась, истончившись под натиском смерти.       Как много он хотел ей сказать... Что она ошибается, для начала. В себе. Но Алекс знал её лучше, чем кто-либо ещё, чтобы понимать, что озвучивать не стоило. Он будет верить в неё до самого конца. Хотя бы потому, что это она вызволила его из клетки.       Когда она оказалась в облегчённой альянсовской униформе, то наконец повернулась к нему и снова подняла глаза, с уже более уверенным выражением, почти прежним, если бы он не видел её насквозь.       — Нет слов или действий, которыми я мог бы отплатить за спасение. Во всяком случае, нет тех, которые ты готова принять. Поэтому, полагаю, обещание помощи в нынешнем вторжении сойдёт за временный вариант.       Она тепло улыбнулась и снова подошла, опустив ладони ему на плечи.       — Мне не хватало тебя, — сказала она честно, но неуверенно. Никакая интонация не передала бы сейчас всю палитру переживаний, которую она вкладывала в эту фразу. — Если тебе нужно что-нибудь...       — Шепард... — он накрыл её руки своими. — Я не человек. У меня не будет посттравматического расстройства. Мне не нужен отдых или время на восстановление.       Она попыталась ещё что-то сказать, но он шикнул на неё и продолжил:       — Дерьмо случилось. Но оно уже закончилось. Те, кто повинен – мертвы.       Шепард сжала челюсти и сглотнула, явно сдерживая вновь напросившиеся слёзы. Раньше он вообще не видел, чтобы она плакала. Она хорошо умела контролировать эмоции. Перед другими. Но с ним в этом не было нужды. Как он давно прекратил притворяться монстром, так она давно перестала держать с ним дистанцию. Теперь, после воссоединения все накопившиеся невыраженные чувства, боль, страх, траур выплеснулись наружу, и даже сама легендарная Шепард не могла совладать с таким потоком.       — Ты не показал мне, — сказала она после некоторого молчания. — Ты не показал воспоминания.       — Мы обещали не делиться болью.       — Я отменяю это желание.       Алекс мягко убрал её ладони от своей груди, прошёл к дивану и сел на него.       — Ты видел мою смерть. А свою мне не позволишь?       — Мой рассудок не так просто пошатнуть. Я, к примеру, не ищу способ наказать себя за чужие испытания. Повторяю, Шепард, дерьмо случается. Ты не обязана отвечать за каждую жизнь в галактике.       Он протянул руку в пригласительном жесте, и она села рядом, позволив заключить себя в объятия.       — Лучше расскажи мне о себе. Обо всём, о чём пожелаешь. Можешь кричать, если хочешь.       Она стиснула его локоть, будто опасаясь, что Алекс исчезнет, испарится, как дым. Шепард прильнула к его груди и почти забытому теплу. Он уже знал всё, что тлело у неё на душе. Через Шифр. Но он хорошо понимал, что некоторые вещи она пожелает озвучить сама. И она рассказала. Всё. Как её держали на допросах, как выводили гулять, будто собаку, как судили, приставили Кайдена для слежки, как началось вторжение, как умирали люди, когда она покидала Землю. А потом: как политики вынудили её играть живыми фигурами ради мнимой надежды на Горн и то, что он окажется супероружием, способным убить Жнецов. Она рассказала про Левиафанов и великий план древнего ИИ по поиску решения. Время от времени Алекс наливал ей кофе. Ни разу не перебивая он лишь прижимал её к себе, зная наверняка, как много для коммандера значит этот жест. С каждым новым поворотом истории он свирепел, сожалея о своём долгом отсутствии. Она не должна была встретить врага в одиночку. И Алекс не позволит ей пожертвовать собой. Даже если это будет единственное, что спасёт чёртову галактику. Даже если будут взрываться звёзды...