Репетитор

Телефон Мидоримы периодически бренчал на протяжении всего дня, а к вечеру и вовсе перестал замолкать. Мидорима не отвечал на сообщения, но читал каждое, а сам пока собирался, одевался, готовый провести хоть всю новогоднюю ночь на улице. Такао тоже ответственно утеплялся в гостиной, несколько раз заверив, что если ему станет холодно, он всенепременно об этом сообщит. Мидорима надеялся, что так и будет. Хотя полагал, что мерзнуть сегодня будет попросту некогда. Добрались до восточной части города, к удивлению Мидоримы, довольно быстро. Всего на десять минут позже назначенного времени, хотя запас на пробки сделали целых полчаса. Мидорима только сейчас понял, что они забыли выключить елку, но страшного в этом ничего не видел. Такао всю дорогу был на редкость молчалив. Мидорима сначала подумал, что он просто устал, набегался за последнее время. А потом увидел его глаза. Такао сидел у окна и заворожено смотрел на мир по ту сторону стекла. Улицы смеялись, цвели огнями, готовились к самому громкому празднику в году, и казалось, Такао готовится вместе с ними, чтобы в полночь зажечься и вспыхнуть, как фейерверк. Впервые Такао умудрился не заметить, что Мидорима уже совсем не сидит рядом, а поднялся и занял место у дверей, чтобы первым выбраться из автобуса. Просто Мидорима не очень любил опаздывать. — А куда мы идем? — всё же спросил Такао, когда Мидорима остановился на развилке аллей, чтобы хорошенько осмотреться. Даже странно, что спросил только сейчас, ведь Мидорима не изображал незатейливую прогулку, а целенаправленно продвигался сквозь отдыхающих к «здоровенной мигающей крысе где-то слева от ёлки», как гласило сообщение. Елка, надо думать, подразумевалась центральная. По крайней мере, Мидорима очень на это надеялся, ибо ёлок по всему парку полным-полно. — Что-то мне подсказывает, на шоу, — ответил Мидорима. И не ошибся. — Господи, это еще что… — Такао застыл рядом. Все внимание приковала картина в нескольких метрах впереди. Огромная мигающая крыса мигала лишь частями, потому что наполовину была просто-напросто залеплена снегом. Настоящая снежная война. А ведь виновников всего трое. — Добро пожаловать… — обреченно вздохнул Мидорима между боевым «Хватит зевать, Кисе!» и самоуверенным «Я тебе не проиграю, Кагами-чи!». — Добро пожаловать в мой мир. Люди толпились вокруг, подбадривали участников, хлопали и свистели. — Не уйдешь! — бойко пригрозил Кисе и засветил еще одним снежком несчастной крысе прямо в ухо. Аомине едва успел спрятаться. — Мазила! — подначил тот и снова рванул с места, на ходу собирая снежок. — Учись, как надо бросать! И он бросил. Так мог только Аомине. Только он спустя годы был способен, уворачиваясь от атаки Кагами, в полете через сугроб попасть плотно сбитым снежком говорливому Кисе точно в рот. Тот едва не подавился, закашлялся, выплевывая холодный снег и между делом гневно бранясь на бывшего аса баскетбольной команды средней школы Тейко. — Эти имена… — почти с ужасом произнес Такао. — Шин-чан, ты же сейчас не скажешь, что это… они? Все люди как люди. И только те, с кем Мидорима договорился встретиться, олицетворяли сгусток безудержной энергии и ребячества. Столько лет прошло, а до сих пор ничего не изменилось. — Пожалуй, я вообще ничего не стану говорить. Пойдем. Акаши и Мурасакибара предусмотрительно стояли в стороне, за линией огня, поближе к толпе зевак. — О, Мидорима, приветствую, — Акаши заметил его сразу же. Наверное, ждал. — Сколько лет… — И не говори. — Мидо-чин, ты всё-таки пришел, — через шоколадный батончик поприветствовал Мурасакибара. Хотя, это вряд ли можно назвать приветствием, но от такого лентяя большего ждать не приходилось. — Э-э, а это кто? — Это… — Я Такао Казунари, — перебил тот, — выпускник Шутоку. — Так вы учились в одной школе? — поинтересовался Акаши. — Кто это тут у нас?! — плечи Мидоримы придавило рукой, Кисе бесцеремонно нарушал личное пространство других людей и по сей день считал, что это в порядке вещей. Казалось, школьных друзей Мидоримы жизнь вообще ничему не учит. — Здаров, Мидорима, — Аомине с Кагами подтянулись, тяжело дыша. — Давай с нами, вчетвером как раз двое надвое сыграем! Сомнительная перспектива, подумал Мидорима, глядя на взмокших товарищей. И словно они не знают, что подобного рода развлечения не в его приоритетах. — Шин-чан не пойдет, но я могу его заменить, — Такао влез в разговор, предусмотрительно поправляя шапку и ворот куртки. Так и светился азартом, как будто в снежки никогда не играл. Хотя, с бывшим Поколением чудес не играл точно. Акаши, услышав такое прозвище, среагировал прицельным взглядом на Мидориму. Мидорима этот взгляд мужественно проигнорировал. — Кто-кто не пойдет? — опомнился Кагами. — Погоди, а ты кто? Ты с нами что ль? — Я Такао Казунари, выпускник Шутоку и бывший разыгрывающий основного состава баскетбольного клуба, — еще раз максимально информативно представился Такао, дабы избежать дополнительных вопросов. — А, вон оно чё! — моментально оживился Аомине. — Собрат по мячу! Значит, наш человек! Давай, погнали! Посмотрим на тебя в деле. Аомине умчался обратно к мигающей крысе, снова на бегу загребая снег. Неугомонные Кагами и Кисе рванули за ним, только воплей вождя не хватало для большего антуража. — У этой игры есть какие-то правила? — напоследок задал вопрос Такао. — Или они просто бесятся? — Я бы сказал, два в одном, — подсказал Акаши благодушно. — Но лучше уточнить у них. Естественно, никто ничего уточнять не стал. Такао стоически принял бой, они сгруппировались с Кисе и, к явному удивлению Мурасакибары, дали отличный отпор двум самым безудержным идиотам. Кагами обронил шапку, когда перепрыгивал через летящий в него снежный снаряд, Кисе не упустил возможности, заграбастал шапку себе, как трофей. Такао юрко маневрировал, уклонялся от снежков, Аомине в один прекрасный момент вовсе не выдержал, возмутился сквозь музыку «Да у тебя глаза на затылке, что ли!». Такао в ответ лишь хохотал и вновь мчался в атаку, словно птица — вольная, зоркая и стремительная. Постепенно толпа зрителей начинала разбредаться, мало у кого хватало задора, энергии и выдержки столько смеяться, наблюдая за микро-сражением бывших баскетболистов. Хотя, судя по масштабам и последствиям, это уже почти не микро. Крыса — что было ожидаемо — очень скоро стала громадным белым снеговиком, и Мидориме подумалось, что в этом заключалась цель всего действа. Потому что, только превратив талисман наступающего года в большущий снежный ком, виновники этой войны поумерили пыл и всё же решили передохнуть. Такао согнулся, подперев руками колени. Аомине и Кагами вовсе рухнули на снег, пытались отдышаться и оттуда снизу горячо спорили с Кисе, кто больше очков заработал. Кисе возбужденно утверждал, что они с Такао победили, но, конечно же, никто не считал. — Кстати, — Кагами сел, выхватил из рук Кисе свою шапку с нелепым здоровенным помпоном, отряхнул о штанину и огляделся по сторонам, — а Куроко до сих пор не вернулся, что ли? — Я здесь, Кагами-кун. Кагами завопил так, что перекрыл музыку со сцены на соседней поляне. Мидорима прекрасно его понимал, даже после стольких лет знакомства его сердце всё равно ёкнуло. Оказалось, желающих согреться глинтвейном в прохладную новогоднюю ночь так много, что пока Куроко стоял в очереди в кафе, о нем попросту успели забыть. — Эй-эй! — Аомине обратился к Такао. Тот стоял, как ни в чем не бывало. — А ты почему не испугался? Такао пожал плечом: — Я его видел. — Я ж говорю, у тебя глаза на затылке! Так не честно! — негодовал Аомине. Затем почесал макушку, поднялся, не удосужившись отряхнуться, забрал из подставки в руках Куроко свой глинтвейн и всё же сказал: — Но признаю, ты весьма неплох. Мало кто может дать мне такой отпор. — Не тебе, а вам, — поправил его Кисе, кивнув на Кагами. Тот грыз кончик трубочки и, похоже, всё еще приходил в себя от испуга. — И не он, а вы оба, — улыбнулся Куроко, влезая между Кисе и Такао и награждая их за столь живописный бой теплыми картонными стаканами. — Ой, и для меня нашлось? — удивился Такао. Мидориме показалось — даже засмущался. — Мурасакибара-кун заказывал два, но придется ему пока ограничиться одним, — добродушно пояснил Куроко. Мурасакибара отважно сдержался, чтобы не прожечь Такао взглядом, полным оскорбленного возмущения. — Не переживай, Мурасакибара, — подбодрил его Акаши, похлопал обделенного ненасытного сладкоежку по спине. — Позже еще купим, вечер только начинается. — Знаю, — Мурасакибара согласился с явной неохотой. Он всё так же ревностно относился ко всему, что умудрялся утрамбовать в свой бездонный желудок. И как у него получается работать кондитером без инцидентов с пропажей свежих тортов… — В следующий раз пойду я, — вызвался Такао с энтузиазмом. — И обязательно принесу тебе две больших порции, обещаю! Мурасакибара только отвернулся и пробубнил что-то, отдаленно напоминающее «так и быть». — Му-кун! — вдруг тонким девичьим голоском прозвучало откуда-то из-за спины Мурасакибары. Момои появилась как из ниоткуда. Научилась у Куроко, что ли? — Не стоит так ворчать, ты же видишь, это новый друг Мидорина, — наставнически произнесла она и улыбнулась Такао: — Привет, я Момои Сацуки, журналист телеканала Токио. Её слова подтверждали фотоаппарат и диктофон в руках, с которыми Момои, судя по рассказам Аомине, не расставалась никогда. Мидорима изредка видел её статьи в сети, и стоило признать, она стала весьма популярна за последние полгода. Что не удивительно. Совать нос во всё вокруг Момои умела лучше всех. Время, и в самом деле, ничего не меняет. — Ладно-ладно, — смирился Мурасакибара. Большой ребенок, не иначе. — И на этой замечательной ноте, — Момои радостно подняла стакан в центре круга, — предлагаю выпить! За Новый год! — За Новый год! За встречу! За знакомство! Хор голосов наполнил предновогодний вечер, глухие удары стаканчиков, конечно, не столь эффектны, как звон настоящих бокалов, но сейчас это не имело ровным счетом никакого значения. Горячее красное вино с ароматными специями расходилось на ура, Аомине недвусмысленно обронил, что пьёт Кагами. Кагами в ответ усмехнулся, но ничего не сказал. А Мидорима не мог оторвать глаз от сияющей улыбки Такао. *** Каток показался необъятным — точно футбольное поле. Самые активные рыцари недавнего снежного боя — Кагами, Аомине, Такао и Кисе — снова устроили соревнование, кто изощреннее трюк выдаст, выше прыгнет или быстрее всех преодолеет заданный маршрут, не сбив при этом никого из отдыхающих. Момои крутилась неподалеку и не упускала возможности сделать удачный кадр. В этот раз Мурасакибара в стороне остаться не мог, потому что после стольких лет, проведенных в снежных краях севера Японии, с коньками он обращался лучше любого, поэтому по просьбе Куроко согласился провести инструктаж, показать кое-какие основы конькобежного спорта, ну, а затем всех уделать на раз-два. Проигрывать он не умел до сих пор. — Не знал, что ты придешь не один, — тем временем сказал Акаши. Они с Мидоримой благоразумно держались подальше от центра катка, неторопливо катаясь по кругу и изредка наблюдая за неутомимыми товарищами. — Я тоже не знал до недавних пор, — ответил Мидорима. На самом деле за последнее время он просто забыл о предложении Кисе собраться на Новый год, и только на днях вспомнил о просьбе Такао познакомить его с Поколением чудес. В тот момент вопрос «идти или нет» и вовсе исчез. Ответ оказался очевидным и самым правильным. Безудержные-бывшие-баскетболисты на этот раз проявили изобретательность, смастерили из своих шапок мяч и теперь носились туда-сюда, наслаждаясь новой игрой без правил. Такао свою шапку отвоевал, не позволил так над ней издеваться. В очередном маневре распаленный Кагами едва не влетел в него, но тот предсказуемо увернулся. А потом быстро осмотрелся по сторонам, выловил взглядом Мидориму, сложил руки в подобие громкоговорителя и бодро позвал: — Давай к нам, Шин-чан, покажешь свои броски! — он заулыбался и тут же умчался к своим сегодняшним соперникам. Мидорима снова заметил прицельный короткий взгляд Акаши. Он прекрасно понимал, о чем тот думает, и похоже, рано или поздно Мидориме все же придется ответить. Лучше уж рано, чем поздно. — Он так меня не называет. Обычно, — попытался объясниться он. — Я заметил, чаще он называет тебя «Шин», — согласился Акаши. — Не припомню, чтобы ты кому-то позволял подобную фамильярность. Мидорима тяжело вздохнул. Фамильярное отношение Такао с каждым разом вызывало всё меньше внутреннего протеста, будто понемногу становилось чем-то неизменным. Да и всё равно от этого никуда не денешься. — Не позволял никому… И ему тоже. Акаши только улыбнулся, но ничего отвечать не стал. *** В кафе у катка собралось действительно море народу. Как и во всём парке. Как и на улицах Токио, — город заполнился, едва ли не лопаясь от обилия отдыхающих, но всё равно заботливо встречал каждого разноцветными огнями и праздничной музыкой. Момои заприметила единственный почти свободный столик в самом центре зала, — в основном, посетители располагались по краям, расслабленно развалившись на мягких кожаных диванах. Наверное, чтобы ненароком на них не налетел кто-то вроде Кисе, Кагами или Аомине. Этим троим переобуться из коньков стало то ли лень, то ли они вовсе решили не тратить время, готовые в любой момент вернуться на каток и наперегонки набивать новые синяки. Аомине первым плюхнулся на стул, и, видимо, только после этого заметил перед собой незнакомца. Незнакомец — изрядно подвыпивший — уходить сначала не хотел, но несколько фраз Акаши быстро привели его в чувство. Он оценил размер компании, хмурое лицо и габариты Мурасакибары и, недовольно засопев, ретировался за барную стойку дальше поглощать саке.  — Ака-чин, что ты ему сказал? — полюбопытствовал Мурасакибара. Он уселся во главе стола как раз на широком проходе и теперь явно чувствовал себя не в своей тарелке. Им бы с Акаши поменяться местами, но зато мимо Мурасакибары посетители проходили с крайней осторожностью. Врежься в него — сам упадёшь. Мурасакибара стал своеобразным импровизированном щитом. Грозный великан-сладкоежка на защите Поколения чудес. Новогодняя ирония судьбы. — Всего лишь объяснил, что нам этот столик нужен больше, — ответил Акаши как-то лукаво. Мурасакибара покосился на него с сомнением, но принесенное меню очень быстро завладело его вниманием. Заказ тоже показался Мидориме нескончаемым. Он уже и позабыл, сколько всего его школьные товарищи могли в себя запихнуть, а сейчас порции и количество блюд вовсе начали напоминать масштабы школьной столовой. Такао с пониманием улыбнулся, сообщив, что представляет, какой на кухне творится аврал. Он крутил между пальцев зубочистку, и Мидориме подумалось, что дай ему волю — рванет помогать готовить. Мидорима глянул на его левую руку. Следы от ожогов посветлели и почти исчезли, инструкции по лечению Такао исполнял безукоризненно, практически по расписанию, научившись самостоятельно накладывать повязку в точности как делал Мидорима. Неплохой уровень всего-то за неделю. И всё благодаря ловкости рук Такао. Весьма похвально. Тем временем официантка, изумленно выслушав все пожелания, только похлопала глазами и спешно удалилась выполнять заказ. А Куроко зачем-то напомнил Кагами о былых временах, когда тот поглощал бургеры подносами. И Кагами вдруг решил, что хочет отдать дань той традиции. Такао всё же не сдержался, сам вызвался дополнить заказ уже на баре, под предлогом, что ему всё равно нужно в туалет. Мидорима поверил. Почти. Когда Такао возвращался и проходил мимо соседнего столика, на него едва не налетела та самая официантка. Она как раз несла Кагами заказ — поднос, полный бургеров. Такао шустро затормозил, перехватил поднос — и как опять умудрился заметить и так быстро отреагировать? — и поставил его перед Кагами.  — Эм… Thank you, — поблагодарил Кагами по привычке на английском, толком не успев ничего сообразить. — You are welcome! — не растерявшись, шутливо отозвался Такао, сел на своё место рядом с Мидоримой, выбрал кусочек тунца пожирнее. — Отличное произношение, Такао-кун! — похвалила Момои. — Ты тоже жил в Америке? — Я? В Америке? — не понял Такао, глянул на Мидориму и снова на Момои. — Нет-нет, просто английский всегда легко мне давался. А что, из вас кто-то жил в Америке? — Да, Кагами-кун, — Куроко кивнул на Кагами, за обе щеки уплетающего бургеры. Всё-таки в поглощении пищи его не переплюнет никто, даже Мурасакибара и Аомине смирились. Хотя, вероятно, Аомине пришлось смириться с этим проигрышем уже давно. В конце концов, Кагами — единственный, кто смог заставить его признать свою победу. — Ого, круто! — восхитился Такао. — И как там? Наверное, всё совсем иначе. — Вафко офень, — прошамкал Кагами сквозь внушительный кусок бургера. Оценил выражения лиц остальных, прожевал, и всё-таки повторил по-человечески: — Говорю, жарко. Токийское лето по сравнению с Лос-Анджелесом почти ерунда, — Кагами подумал и добавил: — А вот баскетбол там совсем другой. Сложно было представить тему, более значимую для всех присутствующих. Разговоры о погоде быстро сменились разговорами об американском стритболе, о NBA, о былых мечтах, когда, будучи школьниками, представляли себя в составе сильнейших команд мира. Аомине, получше узнав Такао, в один момент примирился с тем, что у него глаза на затылке, и громогласно заявил: «Человек не может быть плохим, если любит баскетбол!» Куроко понимающе — с ностальгией — улыбнулся. — Такао, так ты учился в школе Мидоримы? — О, тоже играл в основном составе? И как тебе тренировки? — Ты очень любишь баскетбол? Его засыпали вопросами — наконец, нашлось время спокойно пообщаться, не гоняясь друг за другом, — а Такао увлеченно отвечал и делился всем, что слышал о Поколении чудес, и хохотал, вспоминая школьные времена и рассказывая, во что на самом деле превратились тренировки после их выпуска. Они обсуждали животрепещущую тему предстоящих каникул, рассматривали фотографии, которые успела сделать Момои, и уже планировали весеннюю встречу на баскетбольной площадке. Все сдружились с Такао так быстро, словно были знакомы со школьной скамьи. Или просто у Такао действительно талант располагать к себе людей. В общем-то, на подобные вопросы Мидорима уже ответов не искал. *** Чем ближе к полуночи подползала стрелка часов, тем активнее посетители кафе выбирались на улицу. Закутанные в теплые шарфы, с чем-нибудь согревающим в руках, они медленно перемещались к выходу, чтобы насладиться праздничным салютом. Аомине до последнего отказывался переобуться, но когда понял, что уже не столь проворен, и не так устойчиво держится на ногах, всё же вытащил себя из коньков и, лениво накинув куртку, поплелся на улицу вслед за Куроко, который и так уже его поторапливал. Снова пошел снег. Люди кучковались вокруг всё больше, топтались на месте, поглядывали на часы и в предвкушении ждали первый залп. Долго ждать не пришлось. Сверкающая разноцветная вспышка взорвала тёмно-синюю бесконечность, затрещала там — высоко-высоко, — за ней вторая, третья. Искристые крупицы сыпались, будто осколки неба. Казалось, еще немного, и они опустятся прямо в ладони. Мидорима глянул на Такао. Тот, задрав голову, неотрывно следил за фейерверком, а глаза его переливались — горели всеми небесными огнями. — Нужно загадать желание, — сказал он вдруг. — Предвосхищая твой вопрос, скажу: просто представь, что это сотни звезд, и искренне пожелай того, чего хочешь больше всего. Интересная мысль. Мидорима не ответил. Он лишь снова посмотрел на роспись звездного дождя, окутанного хлопьями белого снега — кусочков облаков. И, слушая радостный смех и поздравления товарищей, осознал: сейчас ему попросту нечего желать. У него есть всё. Все вокруг смеялись, фыркали от летящих снежинок, Такао смеялся тоже — от души, счастливо, — и Мидориме вдруг подумалось, что за последние несколько лет это самый запоминающийся момент в его недавно как серой жизни. Впервые за долгие годы Мидорима по-настоящему ощущал праздник на кончиках пальцев. Он спрятал улыбку в шарфе. — Ши-и-ин… — позвал Такао из-за плеча. Пока все юлили туда-сюда, смотрели за хлопушками и бенгальскими огнями, которые сверкали то тут, то там, Мидорима умудрился так задуматься, что потерял Такао из виду. И вот был уверен — сейчас он снова попался в ловушку. — Что? — не оборачиваясь, спросил он в колючий шерстяной шарф. — Шин, я знаю, что ты улыбаешься. Мидорима прикрыл глаза, попытался представить, как выглядит улыбка человека сквозь затылок. Ну, как видит Такао на рентгене. Воображения не хватило. Для подобных картин у Мидоримы слишком прагматичный мозг. — Ты не можешь этого знать, так как не видишь меня, вот что. — Мне не нужно видеть тебя, чтобы знать, — в тон ему парировал Такао. И спорить с этим было трудно. Очень. *** Мидорима старался снова и снова попасть ключом в замок, но тот уворачивался и никак не хотел поддаваться. — Где же твоя хваленая меткость, Шин-чан? — хихикнул Такао. Он старательно хватался за Мидориму, пол плыл под ногами, и Такао ответственно пытался не свалиться. А всё потому, что только что каким-то чудом уговорил Мидориму подняться на пятый этаж пешком. Не то чтобы это было непреодолимым испытанием некогда как для спортсменов, но после весьма насыщенной ночи и добротной дозы выпитого столь обыденное действие показалось несколько энергозатратным. — Возможно, — сосредоточившись, начал Мидорима, — если ты перестанешь на мне виснуть, я все же смогу прицелиться. — Поколение чудес не ищет легких путей! — важно напомнил Такао. Он кое-как отцепился от руки Мидоримы и теперь наблюдал, как тот тычет ключом мимо отверстия. Хотя, стоило признать, справился довольно быстро. — Сразу бы так, — выдохнул Мидорима. Дверь гулко щелкнула в предутренней тишине Нового года и пропустила двоих в квартиру. Такао прислонился к стене, чтобы без происшествий стащить кроссовки, и теплые носки заодно, и вообще хотелось стянуть с себя гору одежды, — спиртное делало свое дело, согревало организм, да и Такао столько хохотал и носился весь вечер, что замерзнуть уже не мог априори. — Не упади, — сказал Мидорима, когда Такао потянулся к крючку, чтобы повесить куртку. — Между прочим, я еще неплохо стою на ногах, — заявил Такао почти гордо. Его не штормило, как бывает с теми, кто окончательно перебрал. Так, лишь время от времени вело, если Такао слишком резко двигался или чересчур сгибался пополам от очередного приступа смеха. А затем, — Мидорима бы сказал, звезды поставили на место, — Такао пошатнулся, в последний момент осознал, что сейчас ведь рухнет, но сумел выкрутиться, плюхнулся на попу, как будто так и задумано. — Я предупреждал, — сказал Мидорима назидательно. Сам он расправил пальто на вешалке, Такао иногда казалось, что это ритуал, без которого Мидорима Шинтаро просто не Мидорима Шинтаро. Словно он дзен ловил, пока отряхивал и разглаживал рукава, ворот, проверял карманы. Непревзойденная педантичность, всегда думал Такао. Он-то мог спустя год достать куртку и отыскать в одном из карманов деньги. Приятный сюрприз никогда не был лишним. Мидорима склонился к Такао, протянул руку: — Поднимайся. — Зачем? — Такао состроил удивленное лицо. На самом деле, на полу было великолепно — свежо и прохладно, да и удобно очень, — и Такао для пущего наслаждения стянул с себя толстовку. — Лучше ты присаживайся. — Делать мне нечего, — ответил Мидорима. — Вставай, доведу тебя до дивана. Такао всматривался в его лицо, пытался разглядеть эмоции. Как обычно, лицо мало что выражало, хотя было не совсем уж каменным. Простой Мидорима — расслабленный и отдохнувший. Но Такао всё равно видел чуть больше. — Шин, не надо меня обманывать, — попросил Такао. — Я же тебе говорил, я вижу твою улыбку. Мидорима вынуждено опустился на колени, потер глаза под очками. — Простынешь ведь, и так всю ночь носился наполовину расстегнутый, на кухне окно открыто, продуть может, а это грозит последствиями для органов дыхания, — напомнил Мидорима снисходительно. Раньше Такао казалось, что он относится к нему как к ребенку, и это, откровенно говоря, немного раздражало, но Такао всё же замечал — время от времени Мидорима сдерживался, как будто хотел что-то сказать, но заставлял себя молчать. И за это Такао был ему благодарен. Он не раз доказывал ему — стоит заметить, весьма успешно, — что сам способен о себе позаботиться. Можно полагать, его старания не прошли даром. — Ты в самом деле недооцениваешь моё здоровье, — Такао укоризненно покачал головой, подумал и рассмеялся: — После тренировок в Шутоку мне новогодняя ночь на улице, как слону укус комара! Мидорима вздохнул. Но Такао заметил короткий росчерк его улыбки, и этой крошечной детали было более чем достаточно. — Ладно-ладно, — сдался Такао, ухватил теплую ладонь. Правда не понял, Мидорима хоть немного помог ему встать или сам все силы отдал на то, чтобы удержать равновесие. Ёлка призывно мигала разноцветными огнями откуда-то из гостиной — всю ночь мигала, наполняла дом праздником, и теперь он был пропитан им насквозь. Мидорима и Такао прошли несколько шагов почти ровно. И по закону подлости именно на последнем пол ускользнул из-под ног, и осталась внизу бесконечная пустота. Такао попытался ухватиться за спасительную двухметровую соломинку, но всего лишь утянул эту соломинку за собой. Они рухнули в ту пустоту — на диван — мягкий и удобный, Мидорима едва не придавил Такао собой. — Блин, — с досадой улыбнулся Такао, — переоценил свои силы. Чуть-чуть не хватило. А Мидорима не шевелился и ничего не отвечал, только смотрел на Такао — не глазами, правда, а бликами гирлянды в отражении стекол очков. Почему-то жутко захотелось убрать эту сверкающую преграду. Такао аккуратно взялся двумя пальцами за дужку и потянул. — Эй… — слабо позвал Мидорима. Скромная, невесомая попытка сопротивляться. Как появилась, так и исчезла — растворилась. Мидорима уступил, позволил Такао освободить себя от барьера, который всегда отделял его от мира. И от Такао. И впервые Такао увидел Мидориму таким. — Шин-чан… — прошептал он на грани слышимости. Голос осип, исказился. — Ты так еще красивее, ты знал? И откуда только взял такие ресницы… — Они сами случились, — ответил Мидорима. Такао никак не мог понять, то ли он ждал чего-то, то ли затуманенный алкоголем разум сейчас работал слишком медленно, а Мидорима и не хотел прилагать усилий, чтобы его ускорить. Зачем, если можно просто отдыхать и наслаждаться жизнью. И Такао наслаждался вместе с ним. Все эти дни он жил и дышал лишь праздниками, долгожданным весельем, домашним теплом и уютом, который когда-то потерял, но теперь вновь мог ощутить — переполненный восторгом, готовый жить на полную каждый день, каждую секунду. Всё это благодаря ему. Благодаря Мидориме. — Этот новый год — самый чудесный за всю мою жизнь… — признался Такао. Но этого показалось мало, эмоции переполняли, еще немного, и из ушей польются. Такао не стал сдерживаться, не стал думать. Он прижался губами к щеке Мидоримы. Как будто это могло помочь выразить то, что горело под ребрами, как будто объятия тоже могли помочь, как будто тело сейчас было способно передать чувства гораздо точнее, нежели слова. Слов для таких чувств слишком мало. Ничтожно мало. И стоило бы уже отпустить, разжать руки и оторваться от Мидоримы, но его дыхание щекотало за ухом, грудь пригревало его тепло. А в голове лишь одна мысль: «Еще немного». Пальцы сами коснулись затылка Мидоримы, вплелись в мягкие волосы. Последнее мгновение перед тем, как всё закончится, и Такао уже почти собрался с силами, чтобы отстраниться, но… Это мгновение пока не наступит, не суждено ему, понял он. Потому что мочку уха тронул холодный кончик носа, а затем, когда Мидорима неуверенно прижался губами к виску Такао — дыхание, кажется, и вовсе прервалось. Такао слабо отдавал себе отчет, в какой момент потянулся за поцелуем. Губы Мидоримы тоже холодные после улицы, но обожгли до самого сердца — оно словно загорелось, забилось сильно, после полутора лет сна наполнилось жизнью через прикосновения Мидоримы — самого близкого человека. Сердце Такао вновь не одно, поцелуй скреплял их с Мидоримой сердца воедино с каждым ударом, с каждым мгновением. Ласки выходили немного нелепыми, — когда сталкиваются носы, путаются руки, — но они были такими желанными, что Такао вдруг стало страшно. Что сделает что-то не то, допустит досадную ошибку, отпугнет, и все закончится. И ощущение, что Мидорима тоже хотел этого поцелуя, окажется глупой наивной иллюзией мальчишки — не более. Такао не собирался в это верить, но волнение одолевало. Мысль, что эти драгоценные минуты — лишь мимолетная слабость, терзала, лишала здравомыслия. Такао не был готов это признать. Не был готов отказаться от Мидоримы. Он вцепился в его свитер, потянул вверх. Мидорима поддался. Такао следом повторил то же с майкой, и та оказалась где-то на полу. Сам Мидорима как печка, его жар струился через кожу, Такао чувствовал его сквозь футболку — слабый отголосок тепла, которого так мало, несравнимо мало с тем, до чего получалось дотянуться: горячие бока и спина — напряженная, с острыми выступами лопаток. Мидорима забрался рукой под футболку Такао и оставил раскаленный отпечаток. От него побежали мурашки. Мидорима гладил его живот и продолжал целовать, почти придавил Такао к постели, как будто нарочно пытался навалиться на него всем весом, чтобы больше не осталось никому, чтобы только Мидорима мог касаться Такао. По крайней мере, ему очень хотелось так думать. А потом Мидорима задел его джинсы. Почти невесомо, но это отозвалось в теле Такао. И Мидорима это заметил. Провел по шлёвкам ремня за спину и подцепил пояс — костяшка почти уколола, приятно впилась в верхнюю часть ягодицы, — это ощущение как искра, импульс, который окончательно срывал все тормоза. Такао ухватил Мидориму за задницу, вжал в себя и подался бедрами навстречу. Дыхание Мидоримы споткнулось, он выдохнул шумно, тяжело, но всё еще как будто останавливал себя, не позволял лишнего. Он слишком сдержан и терпелив. По крайней мере, был, пока они не оказались в одной постели, готовые поглотить друг друга мокрыми непристойными поцелуями. Такао сам едва держался, чтобы не издать ни звука, — тело сходило с ума от столь внезапной близости, ладони горели от прикосновений. Мидорима целовал Такао жадно, глубоко. Прикусывал шею, кадык и плечи, а сам вцепился в пояс его джинсов, словно пытался удержаться, словно тоже дурел, и единственное, что отделяло от безумия — эта хватка. Которая, как предполагал Такао, превратила аккуратные ухоженные руки в каменный побелевший кулак. И это чертовски заводило. Такао, стараясь не прерывать поцелуй, выпутался из футболки. — Не хочу ждать, — выдохнул он в губы Мидоримы. Он сгреб его волосы и не отпускал, как будто если отпустит, потеряет. — Не торопись, — смутно посоветовал Мидорима. Такао едва его услышал и не знал, это у него в ушах грохочет кровь, или у Мидоримы просто с трудом выходил звук из горла. Такао сам потянулся к его джинсам. Как у него так ловко получилось расстегнуть пуговицу, он не понял, но пальцы помнят, видимо, кому принадлежат. Молния уже и так расходилась, стояк Мидоримы упирался в нее, топорщил ткань. Такао не стал церемониться. А просто сжал его член через тонкое белье. Мидорима дрогнул от столь вольного прикосновения, ощутимо прикусил губу Такао. А затем толкнулся в его кулак и замер. То ли первобытный рефлекс, то ли желание оказалось сильнее былой сдержанности и контроля. Мидорима даже поцелуй разорвал, его как будто замкнуло между ртом Такао и его рукой. А Такао времени терять зря не любил, провел вверх-вниз. Казалось, еще немного, и можно было бы услышать тихий задушенный стон. Такао чуть сжал руку. А потом подумал, что к черту все правила. И ожидание это тягучее, обжигающее тоже к черту, вместе с трусами Мидоримы. Кожа к коже — гораздо приятнее. Мидорима толкался в кулак, будто себя не помнил. Так и висел где-то там в прострации, дыша жаром в ключицы Такао. Мидорима ласкал его стояк через джинсы — он попытался сначала их расстегнуть, но ничего не вышло. Всё-таки по ловкости рук Такао у него выигрывал. Забавно. Такао остановился на долю секунды, облизал ладонь и снова стиснул горячую упругую головку. Рука скользила хорошо, слюна смешивалась со смазкой, и Мидорима продолжал двигаться — еще и еще. Еще и еще. Он кончил — словно груз сбросил с плеч. Избавился от работы, от операционной, от забот заместителя главного хирурга, от пробок, от всего на свете. Только спустя минуту очухался, пришел в себя. Такао был почти уверен, что Мидорима не то что порно не смотрел, так и, вероятно, дрочить вспоминал раз в год. Если вспоминал. А все потому, что нельзя столько работать. Но сегодня они, наконец, отдыхают. И это Такао не позволит изменить ни за что. Особенно когда голод по подтянутому обнаженному телу Мидоримы превосходил все мыслимые и немыслимые границы. И казалось, Мидорима это чувствовал. Словно нарочно стал медлить. Такао не стеснялся раздеваться, не стеснялся стоять на четвереньках, открываясь другому человеку. Мидорима — не другой. Мидорима это Мидорима. Он разрабатывал Такао долго, с крайней аккуратностью, присущей, наверное, только ему. Неприятных ощущений не было. Лишь неутомимое желание довести дело до конца. Для Такао это значило гораздо больше, чем просто секс. Но Мидорима с ослиным упорством продолжал осторожничать. А сам — Такао в один момент глянул через плечо — вскоре не сдержался, коснулся своего члена. Тот стоял, как будто и не было никакого оргазма совсем недавно. Такао задался вопросом, у кого сейчас в паху тяжесть сильнее: у Мидоримы, который только кончил, но до этого кроме работы ничего не видел, или у Такао, который впервые испытывал подобную близость, но не упускал возможности снимать напряжение в душе? Откровенно говоря, уже однажды и в душе Мидоримы, но об этом он расскажет ему как-нибудь потом. Или лучше затащит его в ванную и покажет, какого это под теплыми струями воды, которые щекочут кожу, когда вокруг пар и сложно дышать, когда вязкое нарастающее возбуждение душит, и от этого становится только круче, оргазм только ярче, насыщеннее. Ему однозначно нужно будет это попробовать, твердо решил Такао. И тут Мидорима сказал: — Ложись. Наконец-то. — Ты когда-нибудь делал это с парнем? — спросил Такао. Он лег на спину и расставил ноги. Смущения не было. Он гадал, Мидорима так долго подготавливал его, потому что знаком с сексом с мужчиной или потому, что врач? — Нет… А ты? — Нет. Мидорима придвинулся ближе, вытер предплечьем пот со лба. Как будто нервничал. — Не бойся, Такао, я аккуратно, — сказал он зачем-то. Кто бы говорил. Такао улыбнулся, прикрыл глаза, облизал пересохшие губы. — По мне похоже, что я боюсь? — Нет… — ответил Мидорима. И подался бедрами вперед. Такао затаил дыхание, интуитивно понимая, что стоило бы расслабиться. И у него получалось. Наверное, Мидорима слишком долго его мучил, долго растягивал, и Такао уже не мог думать ни о боли, ни о чем другом. Хотел просто получить желаемое. Испробовать то, чего так ждало его тело. Смело, без тени сомнения. Мидорима двигался едва-едва. Опять сдерживался, чтоб его. Наслаждение накатывало с каждой минутой, с каждым движением Мидоримы, оно искрило от его прикосновений, приглядись — увидишь крохотные разряды, которые соединяют тела. Мидорима гладил бедра Такао, невидяще водил кончиками пальцев по животу и бокам, заставляя вздрагивать от щекотки и лишь хотеть большего. Хорошо. Слишком хорошо. Потолок расплывался перед глазами, качался, будто вскоре не выдержит и обвалится от переполняющего комнату возбуждения. Всплески разноцветных огней мерцали вокруг, превращая комнату в вакуумный звенящий кокон. В котором все меньше воздуха, всё больше удушающего жара. Дурманящее желание нарастало неумолимо. Такао подцепил руку Мидоримы. Словно ухватился за призрачную нить, которая удержит в реальности. Хотя, вряд ли это сейчас возможно… Вряд ли прекрасные руки Мидоримы, которые совсем недавно разрабатывали Такао, способны отрезвить его разум. Скорее, наоборот. Руки Мидоримы опьяняли. Неизбежно. Такао взял в рот один палец — красивый, тонкий палец талантливого врача. Он зажимал его губами, поглаживал самым кончиком языка, чувствуя солоноватый привкус, и влажные причмокивания сейчас не казались пошлыми. Напротив, когда Мидорима едва-едва потянул руку на себя и позволил Такао глубже взять уже два пальца, потом еще раз, и еще — напряжение лишь нарастало. И в голове ни одной связной мысли. Лишь гулкая пустота. Временами Такао казалось, что еще немного, и он просто отключится, задохнется. От беспрерывных ласк Мидоримы, от настойчивых движений бедрами — уже более уверенных, не таких плавных. Мидорима сбивался, застывал на миг, когда Такао вбирал в себя его пальцы, когда мокро скользил по ним языком, посасывая самые кончики, мягко царапая зубами подушечки. Он слышал прерывистое дыхание Мидоримы и совершенно не понимал, как тот еще держится. Такао бы на его месте… Черт, у Такао слишком развитое воображение. Картина сложилась мгновенно: как он уложит Мидориму на живот, опустится сверху, прижимаясь всем телом, — как можно ближе, — аккуратно стиснет руку на его шее, и будет вбивать в этот самый диван — или в его кровать в спальне, неважно — грубыми рваными толчками. Такао застонал почти неслышно — реальность и фантазия перемешались, наполнили кровь наслаждением, которое иссушало кислород, плавило тело и разум. И оставалось лишь необъятное трескучее удовольствие. — Давай же, Шин… — сипло попросил Такао. Он дрочил себе и неотрывно смотрел на Мидориму. На его блестящие губы, на взлохмаченные волосы, на переливы света гирлянды на плечах, в рельефах мышц. И от этого всего у Такао сводило внизу живота. Всё это — его. Дважды просить не пришлось. Мидорима склонился вперед, оперся на локти. Выдохнул шумно, горячо и, помедлив, вошел до конца. Такао сдавленно замычал и лишь шире развел колени. Вот так. Кожа к коже. — Давай, — попросил он. — Еще. И больше слов не понадобилось. Мидорима трахал глубоко. Диван, который на всей памяти Такао ни разу не издал ни звука, громыхал и скрипел, выдерживая каждый толчок. Влажные звонкие шлепки перемешивались с грохотом крови в ушах, с хриплым дыханием над ухом. Звуки глушили друг друга, становились единой завесой, отделяющей Такао от окружающего мира. В его мире остался только Мидорима Шинтаро. От него пахло мятой и совсем немного — потом, и Такао сейчас дышал этим запахом, дышал Мидоримой. Такао дышал жизнью — пропитанный ею, впервые единый с другим человеком. Впервые так близко. Впервые так откровенно. Чувственно. Впервые так. По-настоящему. — Больше не могу… — прошептал Такао. Мидорима двигался резко, жестко, явно не думая замедлять темп. И Такао понял, к чему он ведет. Но ему мало, всё еще мало. Нужно больше. — В меня, Шин… Кончи в меня, — уже в бреду попросил Такао. Он впился ногтями в спину Мидоримы, где-то очень отдаленно вспоминая, что нельзя причинить ему боль. И Мидорима, похоже, в этот момент растерял остатки самообладания. Он обнял Такао за плечи и вбивался так, что кружилась голова. Воздуха не хватало. Цветные пятна, которые расплывались перед глазами, тускнели с каждой секундой, превращаясь в размытое акварельное пятно. А потом Такао объяла сладкая темнота. Он содрогнулся. Только и сообразил заглушить свой голос, вцепившись зубами Мидориме в плечо. И тому хватило пары движений. Мидорима напрягся, хрипло замычал. Словно один оргазм накрыл их обоих, пронизывая тела блаженным удовольствием. Словно они действительно прикипели друг к другу. Мидорима, задыхаясь, обессилено навалился на Такао. Мокрая прядь щекотнула висок. Такао не знал, своя она или его, даже задумываться не стал. Дыхание гремело в ушах, как будто сейчас весь Такао состоял только из воздуха и наслаждения. И больше ничего не нужно. Такао не представлял, сколько времени прошло. Не представлял, в какой момент комната снова прорисовалась перед глазами, и когда появились другие звуки, кроме колотящего в затылке сердца. Он безотчетно водил ладонью по влажной спине Мидоримы, задевал кончиками пальцев его волосы. Мидорима гладил его где-то за ухом, смазано терся щекой о его висок. Казалось, они просто хотели стать еще ближе, пытались обнять друг друга, коснуться, крепче прижать к себе. Такао поймал губами соленую каплю на шее Мидоримы, запечатал это место поцелуем. Он был готов целовать его до бесконечности. И еще немного. — Такао… — прошептал Мидорима на грани звука. — М?.. — Такао приложил руку к его щеке, Мидорима поднял голову. Дымка наслаждения и удовлетворения в зелёных глазах, прилипшая ко лбу отросшая чёлка, глубокое дыхание, скользящее на влажных губах. Мидорима был безупречен. Но он молчал. Как будто не мог выразить то, что горело внутри. Трепетало волнующей дрожью по всему телу, от самого сердца, так, что его губы начинали подрагивать, когда он пытался это озвучить. Он невидяще ткнулся губами в подбородок Такао, в его шею, пальцами сжал его плечо. Сейчас Мидорима очень напоминал самого Такао некоторое время назад, когда тот не мог выразить чувств и так же бестолково молчал. — Знаю, Шин-чан… — улыбнулся Такао, обнимая сильнее и принимая, впитывая всем телом нежность, ласки, каждое бесценное прикосновение Мидоримы. — Я знаю.