Сообщники.

Мне не хватит сил осознать всё это. Мне не достанет слов описать всё это. У меня не укладывается в голове всё это. Я в бешенстве. Если бы меня не остановили в тот момент, я бы ударила её. А после - задушила. Потому что так ей и надо. Этого она заслужила. Меня окружала одна сплошная ложь, которая смотрела прямо в мои глаза и пускала слёзы горя и страдания. Я думала, что могу разделить потерю с кем-то близким, не чужим, но я ошиблась. Это стало последней каплей, избегающей собственного падения - я закрывала глаза, я не смотрела. Я пыталась не делать этого, но всё догнало. Больно сжало и разорвало. Я будто ощутила это на собственной коже. Я не могу добраться до тебя. Не могу. Мне страшно прикасаться к тебе даже мысленно. Мне станет настолько невыносимо, что я могу сокрушиться полностью. Мне будет хуже. Ты думал, что я пойму тебя? Чёрта с два. Я бы никогда не смогла понять тебя. Никогда бы не смогла принять эту сторону твоего разума, который позволяет творить тебе такие вещи. Никогда бы не осталась с тобой, если бы знала. А я не могла. Знать уж точно, а вот предполагать, предвидеть... Во мне сейчас столько чувств бушует, трудно описать, изложить. Они выливаются в оголённые муки. Я не хочу говорить о тебе так много! Я не хочу... Вышла на откровенный разговор с самой собою и эта беседа не задаётся. Я говорю одно и слышу тоже самое в ответ. Я расплакалась и заметно размякла после этой встречи. Забавно, однако. Я ждала её каждый день. Клянусь, я каждый день мечтала увидеть его перед собою, хотелось, чтобы он каким-то чудесным образом появился и остался. Но я не жаждала его обмана. Я даже мысли такой не допускала. Всё, что угодно: его намерения, его отношение ко мне, его слова... но враньё? Нет. Он и ложь не вписывались в одну строку. Рядом стоять не смели. Представлять такое было стыдно и мерзко. И когда это предстало там, в его светлой и чистой комнате, где всегда пахло свежестью и лесом... Я испытала испуг. Оказалось, что абсолютно не знаю его. Ничего конкретного. Ничего точного. Он в миг стал размытым, непонятным и чужим, что заставило меня задрожать. Заставило возненавидеть и осознать свою нелепую любовь. Я бы хотела сказать: "Отлично. Ты совершенно другой человек. Незнакомец. Я не могу любить тебя." Но я люблю. Дождь прошёлся по земле, едва намочив её и только. Нет луж, нет грязи. Просто в воздухе витает тяжёлая влажность и подавление. Я пытаюсь заглушить в себе все эмоции, испытываемые мною в данный момент. Мне не нужно это. - Здравствуй, отец... - я присаживаюсь на скромную лавочку рядом с его могилой. - Сегодня я вспомнила все твои уроки и наставления. Откуда ты знал, что нужно учить меня всему этому? Всё пригодилось... - всхлипываю, направляя глаза в сторону, делаю выдох. - Пустота... Мы ради этого живём? Почему я должна чувствовать это так часто? Я заслужила? Но что бы ни случилось, я не собираюсь оставлять такое на волю случая. Нельзя так делать. И это не только потому, что ты меня учил этому... - горько хихикаю. - Я тоже так думаю. Правда. Почему я должна сидеть и ждать подходящего или счастливого момента, который всё равно придётся подтолкнуть, если не пихнуть. Не должна. Перестаю ронять слёзы на ладони и колени, но продолжаю диалог: - В общем... я думаю съездить к матери. Я хочу проверить, как она там поживает и спросить о том, где похоронен Исами. Я ни единого раза не видела его надгробия. Может, оно где-то неподалёку? Не очень верится, что ты бы хотел отпустить своего любимого ребёнка дальше, чем есть теперь. Ты бы не стал. Я спрошу, спрошу... Сегодня поеду и спрошу. - тру глаза левой ладонью, чувствую глухую боль в висках. - Мне же нужно сделать что-то? Я сделаю. Я всегда имею запасной план. Так, на случай чего. Признаюсь, я ждала этого случая, но надеялась немного на иное содержание причины. - поднимаюсь. - Спасибо. Я люблю тебя, папа. Папка, которую я оставила в доме, которую кинула на пол. Это, наверное, очень важная и страшная папка. Там вся правда о взрыве, в котором погибла Соо. Как я её достала? Тот мужчина, господин Суконг, он помог мне. Я навестила его в больнице. Он уже почти пришёл в отличное состояние. У людей в возрасте реабилитация протекает намного сложнее, нежели у молодых. Тяжело ему пришлось. Как ни странно, он был рад видеть меня, чего не скажешь о его охране и уже знакомом мне детективе Хван. Он странно смотрел на меня, пока я с цветами в руках любезно здоровалась с больным. Потом его попросили выйти, и эти жуткие глаза и давящая аура скрылись за дверью. Отпустило. Я вдохнула больничный воздух и принялась непринуждённо болтать. Суконг улыбался мне, благодарил, рассказывал смешные истории, которые происходят с ним в больнице, говорил, что ровесники или люди постарше называют его "старым буржуем" и жалуются на личную охрану. А он лишь по-доброму смеётся, скидывая это всё на одиночество, провоцирующее брюзжание. Но когда я затронула тему, интересующую меня, он сменился не только в лице, но и голосе. Нет, не разозлился. Я услышала горечь и печальную неловкость. Но он молча выслушал меня, постепенно кивая, не отводя взгляда. Это вызывало странные, непонятные и неудобные ощущения, чувство неизвестной вины, но я продолжала разговор, потому что уже не могла остановиться, да и не должна была. Он дослушал до последнего слова и паузы, выдержав свою. Я попросила его о помощи. Я хотела разобраться в причинах взрыва, ведь здесь было что-то не так. Нельзя было убить только Соо и оставить Тэхёна. Видели их обоих, но его оставили в живых. В Суконга стреляли не просто так. И это был довольно спорный вопрос, о котором я долго думала, который долго разбирала, и он до последнего не покидал моей головы. Меня затронуло это, в самом прямом смысле. Складывалось ощущение, что уже никто и никогда, кроме меня, мог не дойти до конца. Из-за своей боли, злости и отчаяния все глядели поверхностно, заблуждаясь в глубине. Мужчина рассказал мне, что раньше был вхожим в общество тех извращенцев. Он не стал объяснять мне, как это произошло, почему это произошло, но видела его раскаивающееся лицо в тот раз. Он сожалел о том, что был хоть как-то причастен к подобному, и, тем более, он никогда бы не пожелал впутать в это своего собственного сына, который стал тоже участвовать в боях, пока это не стало известно отцу. С того момента он начал торчать там целыми днями, заводя сомнительные знакомства, всё больше впитывая этот ужас прямо в себя, намерено раздражая отца. Но скоро всё закончилось. Парня убили в бою, как и всех предыдущих, как и всех последующих. Он стал "одним из", и даже положение родителя его не спасло бы. Всё это происходило и до, и после взрыва, история тянулась мучительно безмолвно, пахнув кровью. Его сын умер через пару дней после взрыва, и отец, убитый горем, покинул это ад, где потерял всю свою жизнь, не сумев вовремя остановить своего мальчика. Он любил его. Любил больше всего на свете, он жалел его, он пытался уберечь. Но смерть только ждала своего часа, даже не ощутив сопротивления. Да, это было ожидаемо, было предсказуемо, отчего теперь страдал Суконг. Он считал, что заслужил смерти от рук парней в чёрных одеждах, которые думали о его прямой причастности, он считал, что заслужил ту пулю, и не заслужил меня, спасшую его, потянув за штанину. А детектив Хван так отчаянно хотел найти и засадить этих "заслуженных" ребят, что даже прибегнул к моему запугиванию, но его тут же огрели, а он и не успокоился. У него крепкая хватка. Суконг дал мне обещание, что разберётся с этим. Думаю, он пытался хоть как-то искупить свою вину перед сыном, раз у него появился шанс, пусть и такой. Через неделю у меня в руках уже была папка и факты. Я услышала историю, услышала имена - мне рассказали. И хорошо, что рассказали, иначе я бы просто не осмелилась прочесть те грязные листы. Я бы никогда не осмелилась думать, что человек может зайти настолько далеко, пребывая в отчаяние.