Просто секс (периодически будет пополняться)

      Я помню холодный бревенчатый пол. Как перед глазами плавают круги света. Сознание постепенно возвращается ко мне, и я пытаюсь понять, что происходит. За дверью послышались шаги, я хочу подняться и спрятаться за кроватью, но тело все еще болело после трансформации. И то, не полной. Шаги затихли, и пыльная комната наполнилась чересчур громким скрипом открываемой двери. Она смотрела на меня глазами полными слез. Когда дверь стукнулась о стену, она кинулась ко мне и стала шептать заклятья: чары невидимости, чары беззвучия, чары тепла. Но она не залечила мои раны. Она никогда этого не делала. Она выпивала странный эликсир и зализывала мои раны, обводила тонкими пальцами синяки и нашептывала нежные слова. Она была моей волчицей. Я был рад, что у Джеймса появилась Лили, и в полнолуние я оставался один.       Но я знал, что придет она. Не просящая ничего в замен. Она помогала мне встать с пола и залезть на старую кровать, застенчиво раздевалась и какое-то время стояла в последних лучах уходящей луны. И влетала под одеяло, как только занавеска съедала свет в окне. Сначала она ложилась рядом и согревала меня своим странным теплом. Ее кожа, всегда такая холодная, становилось горячей, словно пламя. Или этот холод заставлял мою кожу гореть. Я не знаю. Я не хотел этого понимать, а она не заставляла.       Когда мое тело прекращало трястись от холода, она закидывала на меня свою худенькую ножку, поворачивала рукой к себе мое лицо и нежно целовала. Один поцелуй мог длиться вечность. А последующие становились короче и короче, ровно до того момента, как во мне не просыпались остатки моего ночного безумия. Я впивался острыми ногтями в ее тонкое бедро, подминал под себя ее кукольное тело, резко входил и замирал. Мне всегда хотелось увидеть ее глаза в этот момент, но она запрещала. Да и это было лишним. Я чувствовал этот неописуемый запах. Ее запах. Только для меня. Я мог тонуть в нем часами, пока она не начинала шевелиться в моих руках. Она приподнималась чтобы поцеловать меня, и неизменно сильней напарывалась на мои ногти. Из нее вырывался стон боли, который она не могла сдержать, и он отрезвлял меня. Я отпускал ее измученную ногу и зацеловывал, пока не чувствовал улыбку на ее губах. Потом я резко выходил из нее и зализывал ее раны, как она чуть раньше. Потом я ее дразнил.       Я покусывал ее белоснежную кожу, медленно сдвигаясь на внутреннюю часть бедра, пока не оказывался как раз между ее подрагивающими ногами. Тогда меня снова накрывала дикость, и я кусал ее за самую нежную часть такого хрупкого тела. Она выгибалась, сминала простыни и до крови кусала свои тонкие губы. После укусов шли зализывания несуществующих ран. Она металась по кровати, но молчала. И каждый раз я покусывал ее опухшие губки, вылизывал розовую плоть в попытке заставить ее издать хоть звук. Но она держала все в себе. Пока мне вновь не срывало крышу, и я не начинал ее насиловать. Вот тогда она уже не сдерживалась. Она кричала, царапала мне спину, потом затихала и шептала мне «еще… сильнее… да… о, Мерлин!» Меня не нужно было просить дважды. Я выходил из нее и заходил снова, с каждым разом все сильней и резче, пока ее тело не обмякало в моих руках. Тогда я переворачивал ее на живот и ложился сверху, не прекращая движения ни на секунду. Она все так же стонала, и я знал, что это по-настоящему. Я любил эту позу. Ее тело тогда так упоительно пахло, а пот приятно пощипывал кожу. Когда я чувствовал, что вот-вот кончу, то пытался отстраниться, но она хватала мои руки и обвивала ими свое тело, чтобы я не смог подняться. «Не надо», - каждый раз шептала она, если я пытался вырваться. После мы лежали в полной тишине, пока солнце не начинало дырявить старую занавесь своими лучами. Под утро она иногда дулась, говоря, что ей не понравилось. Но я знал, что она врет. Запахи не умеют врать.       Перед самым уходом она могла накинуться на меня, будто бы оборотнем была она, а не я. Тогда я мог лежать и не думать ни о чем. Она сама разрывала одежду, которую я только что надел, толкала на кровать и садилась сверху. В такие моменты она никогда не целовала меня. Вместо этого у нас был другой ритуал.       Одной рукой я до синяков сжимал ее грудь, а второй держал тонкую лебединую шею. У нас было свое слово, которое значило, что я должен начать ее душить. И я сам решал, когда остановиться. Если только не увлекался, и она сама не выдиралась из моих цепкий рук. Она падала рядом со мной и ловила ртом воздух, а я лежал и улыбался. После минуты-другой, она как в самом начале закидывала на меня свою худую ногу, обнимала и укладывала голову на мое плечо. А я гладил непослушные волосы, которые падали мне на глаза и наслаждался ее запахом.       Этот запах остался со мной навсегда. Другие девушки пахли по-другому, но как-то одинаково. А ее навсегда вгрызся в мою память. Запах страха и похоти, желания и застенчивости, нежности и невообразимой жестокости. Запах девушки, которая любила монстра внутри меня.       Запах Беллатрисы Лестрендж.