Вот, почему я был против.

Pov Рино Знаете, что самое страшное в больнице? Самое страшное — это тот момент, когда врачи почти выкинули вас в коридор, не сказав ни одного слово про то, что все будет в порядке. Ничего утешительнее «Сидите здесь» и «Котам в больнице не место». Только спустя час, а может полтора, сидения в ужасно холодном и пропахшем лекарствами коридоре, меня пустили в палату, наконец-то сказав, что все будет хорошо. Все уже сейчас почти хорошо. — Ну чего, кошатница? — улыбнулся староста, присаживаясь на кровати. Как выяснилось, у него только рука была сломана, да несколько ушибов. Просто он сознание потерял в тот момент, а я панику развела. — Ляг обратно, — тихо буркнула я.  Просто я не знала, что принято говорить в таких ситуациях. Я тихо села на уголок кушетки и даже в глаза Натаниэлю заглянуть боялась. А почему боялась, сама понять никак не могу. Он ведь для меня такое сделал… Для меня, человека, с которым знаком от силы месяца два. А я и ответить ничем не могу. Вообще ничем. — Ты чего? — парень наклонился и, оперевшись на локоть, заглянула мне в лицо. — Плачешь что ли? А я не знала, что плачу. Поняла это только тогда, когда дотронулась рукой до влажной дорожки на щеке. И правда, плачу. А почему? — П-прости… — заикнувшись, выдавила я. — За что? —, а он был действительно удивлен. Не наигранно. — За все… — я всхлипнула, — Я не подумала, что все так обойдется… — и только Нат открыл рот, чтобы, может, что-то возразить, а может и поддержать, не знаю, я сделала то, чего мне, «мальчишке в юбке», было категорически не свойственно. Я уткнулась ночном в плечо Натаниэля и, собрав в кулачки его рубашку, разревелась. Так, как не ревела, наверное, со времени похорон родителей. Из головы моментально выветрилась вся та куча вопросов, на подобии «Зачем ты это сделал?», как только на мой затылок опустилась рука Ната. Он что-то говорил, так мягко и успокаивающе, как никогда еще не говорил. Он, обычно, на меня либо злился, либо «все официально». Я, честно, не слышала, да и не слушала. Не важно это сейчас было. Не важно, совершенно не важно, что он меня, может, отчитает. Не важно, совершенно наплевать на то, что эта мохнатая скотина все еще в моей сумке. Да черт возьми, мне даже плевать, что скажут врачи, увидев, что на плече Ната расплылось довольно большое, солено-влажное пятно. — Успокойся, ладно? — он взял мое заплаканное лицо в руки и заглянул в глаза. Только сейчас заметила, что они у него золотые и такие добрые-добрые. — Ну не могу я смотреть, как ты ревешь. Тебя сейчас в соседнюю палату положат, только с нервным срывом. Я немного сдавленно улыбнулась и вытерла слезы. Не плакать? Как скажешь. — И даже не наругаешь? — как-то невольно сорвался тот вопрос, который крутился на языке еще с восьми утра. — Не наругаю, — мотнул головой староста. — А почему? — Жизнь тебя во-от так «наругала», — он очертил невидимою линию у себя над головой. *** А знаете, что самое неприятное в этой жизни? Самое неприятное-это учиться по-настоящему ценить. И это хорошо, если ты учишься вовремя. Когда человек, который стал резко так важен, все еще рядом. Руку протяни, и вот, взъерошишь ему волосы.