Оксюморон

      Стать мёртвым довольно просто. Это даже моим братьям удалось. А вот жить с чувством вины куда труднее. © Джоанн Харрис.       Впрочем, в сущности, безразлично, как именно тебя обманывают, потому что всё равно обманывают всегда. © Эрих Мария Ремарк. ***       Каждый день городского фотографа Келли Уэста начинался с чашки кофе, пяти затяжек и твердого обещания завтра бросить. Потом он садился на подоконник и наблюдал за тем, как последние крохи пепла облетают с тлеющей сигареты вниз из открытого окна и растворяются в воздухе, не долетев до обрастающей людьми мостовой. После этого он подставлял грязную чашку под струю воды и ставил её к чистой посуде.       Его единственной заботой было путешествие по ставшему родным городу и многочисленное спускание затвора фотоаппарата. В своих потрепанных кедах и сером шерстяном шарфе он прошел по всем переулкам с таким усердием, что, казалось, не осталось ни единого места, которое не было бы запечатлено на его пленке.       Издатели парня не любили. В свои двадцать три с хвостиком он печатался лишь три раза. Первый — в двенадцать лет на конкурсе юных талантов, второй — когда оказался единственным претендентом, и третий — недавно, договорившись со знакомым редактором, да и то в таком журнале, который обычно хозяйки покупают лишь для того, чтобы потом на нём разделывать рыбу. А Кел всё не сдавался. Каждое утро он снова и снова выходил в промокший за ночь город и пытался доказать, что он не такой уж не способный ни на что отброс, как считали многие. Шею каждого из таких критиков парню хотелось сжать в длинных пальцах так же, как очередную сигарету: крепко и в последний раз. ***       Этот день, второе ноября, начался бы точно так же: подъем-кофе-сигарета-город, но почему-то не задался с самого утра. Пробуждение всех жителей второго этажа сегодня было ранним и довольно неприятным: с верхнего этажа лилась вода. На весь дом слышались недовольные возгласы, и все на один мотив: ремонт, деньги, ну и мразь же он, деньги, деньги, он мне будет платить, ремонт, скотина… Когда Келли, прикрывая голову вчерашней газетой, выглянул из своей квартиры на лестничную клетку, там был ажиотаж. Все соседи жили одной мечтой: изничтожить несчастного соседа сверху, забывшего закрыть на ночь кран. Парень поднялся наверх и несколько раз стукнул кулаком в дверь, за которой слышен был только шум воды из крана. Никаких признаков жизни хозяин квартиры не подавал. Расторопные жильцы уже дозвонились до полиции и теперь молча ждали приезда властей. Последовав их примеру, Кел опустился на корточки и начал массировать виски большими пальцами, стараясь не поддаваться всеобщей агрессии и напряжению.       Спустя какое-то время прибыли полицейские, которые сначала всеми силами пытались расшевелить хозяина квартиры, но затем под натиском жителей затопленного этажа выломали дверь. Из квартиры хлынула вода, а вместе с ней запах, похожий на тот, который возникает, когда срываешь упаковку с просроченного мяса. Дверь сорвали с петель. Упаковку вскрыли. Голоса на лестничной клетке притихли. Даже вездесущее слово «деньги» пропало и, казалось, потухло даже в воображении у всей толпы. Цепочка людей, несмотря на возражения копов, потянулась в квартиру. Обратно жильцы выходили какими-то пришибленными, немного даже потрепанными с такой пугающей пустотой в глазах, что их соседи даже не задавали им никаких вопросов. Келли проскользнул последним. Нет, не потому что сработал стадный инстинкт, или любопытство взяло верх, просто его туда тянуло, а эти затуманенные глаза четко решили всё за него еще в первые секунды: я должен увидеть.       Парень осторожно, находя на вздувшемся паркете более или менее сухие места, прошел к ванной. Около неё столпились полицейские. Он пару секунд постоял в нерешительности, как бы размышляя над тем, правильно ли он поступает, что вот так заваливается в квартиру к человеку, которого практически не знал, но какое-то дикое желание в его голове разгоралось всё ярче и ярче. — Господи, да что такого там может быть? — прошептал он и заглянул в комнату.       Открывшаяся картина могла вызвать рвотные рефлексы даже у стойких людей. Келли отшатнулся и прикрыл рот ладонью, боясь не то закричать, не то пропустить пару вдохов. Трое полицейских склонились над телом человека, которого он не мог даже назвать по имени, а в данной ситуации и по лицу не опознал бы. Мужчина лежал в переполненной ванне. На его запястьях были глубокие шрамы от опасных лезвий, одно из которых так и торчало у него из вены. На левой руке виднелись шрамы от иглы и непонятного цвета нить. Он пытался зашить запястье. Он пытался зашить своё грёбаное запястье обратно! Глаза трупа были открыты, белые глазные яблоки закатились, на одном из них сидела муха. Кровь из ран уже не лилась, а всю вытекшую смыло водой и разметало по этажам. Кожа посинела и набухла, как мясо при варке. На лице застыло выражение такого ужаса, который никто из живых не испытывал ни разу. Из живых. Примерно такие лица были у людей, чьи остатки ученые и по сей день находят близ Помпей.       Спустя пару секунд ступора парню стало плохо. Он со всей силы вцепился в ручку двери, хоть и знал, что трогать ничего нельзя. Костяшки его пальцев стали такими же белыми, как кафель в ванной. Он не мог дернуться, не мог уйти, не мог даже сглотнуть. Ему всё мерещилось какое-то шевеление со стороны мужчины. Но ведь… Глаза самоубийцы дернулись, зрачки вернулись на соответствующее место. Муха взлетела. Труп пристально посмотрел на онемевшего от страха парня и напополам со свистящими и хрипящими звуками, вырывающимися из его горла, протянул: — Это всё… ты…       После этого на лице мужчины появилась ухмылка, и он хрипло засмеялся. Зрачки снова скрылись, уголки губ опустились. Келли стоял, боясь пошевелиться, хотя каждая клеточка его тела рвалась прочь из этого места. Внутри застыло лишь два чувства: страх и вина. Вина за то, в чем он был не виноват. — Это не я… — Сэр, с Вами всё хорошо? — Он сам… — Сэр? Вам нужна помощь? — Я никогда не делал этого… /маленький лжец/ — Сэр?! — Мне нужно идти! — вскричал парень и, будто очнувшись, не оглядываясь, побежал вон из квартиры. Это просто старый кошмар. Просто старый кошмар. Ему померещилось, он не виновен в смерти того мужчины. И в той старой трагедии тоже. /я никогда тебе этого не прощу/ — Я… не виноват, — закричал он. — Я ничего не сделал! Ты. Всё. Врешь. *** Врёшь.