Бабочкой на свечу

Девочка плачет, шарик улетел, Её утешают, а шарик летит. Девушка плачет, жениха всё нет, Её утешают, а шарик летит. Женщина плачет, муж ушел к другой, Её утешают, а шарик летит. Плачет старуха, мало пожила, А шарик вернулся, а он голубой. Б. Ш. Окуджава.

      Еще выходя из квартиры, он услышал какие-то странные звуки. Словно внизу в подъезде кто-то рыдал. Андрей сбежал по ступенькам вниз, так и есть — у кадки с фикусом громко плакала девочка лет четырех-пяти. Она ревела так горько, что этот, почти уже взрослый парень, просто не смог проийти мимо. Девочку он эту не знал, как впрочем не знал почти никого из соседей его бабушки.       Он приезжал сюда очень редко, только если мама уезжала куда-то отдыхать, а у папы был очередной выпуск коллекции и ему было не до Андрея. Тогда и лишь тогда, да еще если вся эта круговерть приходилась на каникулы, Андрюшу отправляли к бабушке в Рязань. Сажали на поезд, просили проводницу присмотреть за ним и через каких-то три с половиной часа он спускался на перрон Рязани прямо в объятия бабушки Светы. Он любил сюда ездить, когда был помладше, бабушка кормила его пирогами, рассказывала интересные истории из своей жизни. Но тогда его к бабушке отправляли редко. А в это лето, когда он прекрасно мог отдохнуть и в Москве один, его отправили к бабуле. На целых две недели. И ничего не помогло, ни крики, ни скандалы, ни то, что он размахивал перед носом мамы паспортом и кричал, что он уже взрослый. Ничего. Его, как багаж, засунули в поезд и отправили в Рязань.       Андрей подошел к ребенку, потормошил за плечо — никакой реакции.       — Эй, ты чего ревешь-то? Обидел кто-нибудь? Ты скажи мне, я его быстро накажу.       Девочка подняла голову и посмотрела прямо в глаза спасителя своими огромными глазищами за стеклами круглых очков. Глаза были очень красивыми, а девочка сама при этом была страшком, головастиком с тощим костлявым телом, криво растущими зубами, да и еще с обильно текущими из носа соплями.       — А тетя Таня сказала, что я уродина, и что меня никто замуж не возьмет, — заревела пуще прежнего маленькая плакса.       Андрей рассмеялся, до того нелепой показалась ему причина рыданий девчонки. Девочка отвернулась от него, вся как-то сжалась и заплакала еще горше. Андрей оборвал свой смех, ему даже неловко стало. У нее вон горе, а он смеется. Ну, и что, что горе ее смешно и нелепо, для нее оно самое горькое. Мальчик достал носовой платок из кармана брюк, подошел к этой козявке, повернул к себе, вытер ей слезы и сопли.       — Тебе сколько лет, невеста? — спросил он улыбаясь про себя.       — Уже шесть, — сказала малышка, все еще хлюпая носом.       — Ух ты, а я думал, что и пяти нет, а ты уже совсем взрослая. А зовут-то тебя как?       — Катя. Екатерина Пушкарева. А тебя… а вас?       — Ишь ты, а «вас» … ты где это хорошим манерам обучалась? А меня, Андрей Жданов. Ну иди сюда, сейчас мы тете Тане зададим перца. — Андрей подхватил ребенка на руки и вышел с ней из подъезда. — Дамочки-мадамочки, кто тут говорил, что Катенька никогда замуж не выйдет? — громко спросил он.       — Ну, я говорила, — ухмыльнулась тощая, как жердь баба, сплевывая шелуху семечек.       — Ну, так ты и ошиблась. Катя обязательно выйдет замуж. Вот она вырастет и я женюсь на ней. Ясно? Так что невесту мою не сметь обижать.       И в это время случилось что-то необыкновенное, девочка обхватила Андрея за шею, прижалась к нему и крепко-крепко поцеловала его в щеку. Такой теплоты, такой нежности и такого желания защитить, он никогда раньше не испытывал…       Почти целый год потом Андрей просил у родителей родить ему сестренку, вспоминая, как это здорово, быть старшим, быть защитником. Но мама с папой, как всегда, от просьбы Андрея отмахнулись. Он вообще удивлялся, как они его-то родили? Для них же работа — это самое главное. Нет, они, конечно же, любили Андрюшу, но работу свою любили куда как больше. И еще друг друга. Андрей всегда удивлялся родителям. Это же надо, столько лет в браке и так любят друг друга.       А он, Андрей Жданов, так и запомнил эту малышку, обнимающую его — зареванной, сопливой, горячо шепчущей ему на ухо:       — Мы теперь жених и невеста.       Ни имени «своей невесты» он не помнил, ни как она выглядела, только детские руки, обнимающие его за шею и этот горячий шепот. Иногда он даже пользовался званием жениха, когда какая-нибудь особо назойливая девица пыталась удержать его подле себя, или того хуже заикнуться о женитьбе, он отшучиваясь отвечал:       — Я не могу, у меня подрастает невеста в Рязани. Я дал слово на ней жениться.

***

POV Катя Пушкарева.       Боже мой, как же это было давно, а до сих пор сердце сжимается. Нет, я, действительно, идиотка. Влюбиться в шесть лет и вот так, чтобы никого больше не видеть не слышать и не замечать. Ну, хорошо, лет до восьми я еще могла думать, что Андрей говорил серьезно, что у меня есть жених. А потом? Нужно быть полной идиоткой, чтобы и в пятнадцать, и в восемнадцать, и в двадцать вырезать каждую его фотографию из журналов, собирать каждую статью о нем или о его компании. Нужно быть законченной кретинкой, чтобы сердце делало кульбит, каждый раз, когда я открываю свой заветный альбом.       Нужно быть непроходимой дурой, чтобы пойти учиться и делать карьеру и добиваться успеха мне необходимо было только для того, чтобы потом проникнуть к нему в компанию и стать ему нужной. Нет, Пушкарева, ты… слов нет, чтобы назвать себя так, как я этого заслуживаю. Только мне могло прийти в голову, что он может меня вспомнить.       Я даже работу в банке бросила, престижную работу, и все только ради того, чтобы попытаться быть ближе к нему.

Завтра, уже завтра. Скорее бы настало это завтра…