Странные птички

У Фиби настолько прямая спина, что от одного ее вида у Макса противно сводит лопатки. Как будто ей в позвоночник вогнали металлический штырь, призванный поддерживать хрупкую конструкцию из чуть более, чем двухсот костей. Макс ждет, когда Фиби сломается, когда ее идеальная выдержка даст сбой; Макс ждет слишком долго. На похоронах Фиби ведет себя так, словно обугленные, собранные по кускам, тщательно спрятанные под крышками гробов тела никогда и не были ее семьей. Ее сотни раз отрепетированная перед зеркалом речь звучит так ровно, что Максу хочется вырвать из рук сестры лист бумаги формата А4 и, смяв в руке, выбросить в одну из пяти свежих могил; не поможет – Фиби заучила текст наизусть. С тех пор как ее речь заканчивается, Фиби не произносит ни слова. У Макса дерет глаза, как будто в них плеснули раскаленным на плите маслом, когда самый маленький гроб засыпают землей. Пальцы Макса касаются прохладной ладошки Фиби, но сестра отдергивает руку и делает вид, что поправляет прическу. Прежней Фиби было бы плевать на то, как выглядят ее волосы, пока святой отец читает панихиду по малютке Хлое. После окончания похорон первой, кто со слезами кидается к Максу на шею, становится вовсе не Фиби. Черри что-то шепчет, гладит по волосам на затылке, пытается успокоить, но единственным, на что обращено внимание Макса, является то, как его сестра кладет по одной белой розе на каждое надгробие и лишь на одном задерживается дольше, чем на несколько жалких секунд, проводит пальцами по выгравированной на камне надписи «Хэнк Сандермэн. Любимый отец. Настоящий супергерой», а потом встает и идет к выходу с кладбища. – Все будет хорошо, Макс. Вы справитесь. Вы же супер-двойняшки Сандермэн, ю-ху, – Черри улыбается сквозь слезы и заботливо поправляет чересчур отросшие волосы Макса. – Обещаю, я буду приезжать в гости. Так часто, что еще успею вам надоесть. И обними за меня Фиби, – добавляет она в конце, и Макс кивает, наблюдая, как Черри вытаскивает из сумки пять ароматических свечек и подходит к первой могиле. – Ты в порядке, дружище? – Ойстер кладет ладонь Максу на плечо, а в следующую секунду Макс оказывается сжатым в его крепких дружеских объятиях. – Что бы ни случилось, Макс, ты навсегда останешься моим лучшим другом. Я даже назвал гитару в твою честь, – плечи Ойстера начинают дрожать, и Макс хлопает друга по спине. – Спасибо, Ойстер. Это очень мило, – Максу некомфортно. Он хочет пойти за Фиби, убраться как можно дальше от залитых тусклым сиянием принесенных Черри свечек могильных плит, но за спиной Ойстера выстраивается очередь из соседей и одноклассников, желающих выразить свои соболезнования семнадцатилетнему мальчику, в одночасье лишившемуся всего. – Ты был достойным противником, Макс Сандермэн, – заявляет миссис Вонг, прежде чем Макс в сопровождении рыдающего в голос Пузыря удаляется с кладбища. Фиби уже ждет в лимузине, и в ее позвоночник уже вживлен металлический каркас, от которого у Макса кожа поверх костяшек натягивается так сильно, что грозит лопнуть в любой момент; Макс жаждет этой боли, просто чтобы почувствовать себя живым. Фиби сидит вполоборота и с такой тщательностью следит за сменяющими друг друга постройками пока еще Хидденвиля, словно, стоит ей упустить хоть одну деталь, и весь город взлетит на воздух, подобно их собственному дому. Лига героев до сих пор ищет таинственного доставщика пиццы, заложившего в коробку бомбу. Макс думает, что это умно; Макс то и дело представляет, как вечно голодный Хэнк одним движением руки высвобождает взрыв, который убивает их всех; Макс закапывает труп кролика на заднем дворе. В салоне, насквозь пропитанном запахом дорогого шампанского и одуванчиково-желтыми лучами ядовитого солнца, в последний момент пробившимися сквозь тучи, нависшие над местом, где супер-двойняшки Сандермэн потеряли все, душно, и Макс включает кондиционер. Воздух становится прохладным, реанимирующим плавящиеся мозги. Пузырь продолжает расточительствовать стодолларовыми купюрами, используя их в качестве салфеток, и прежний Макс точно бы этим воспользовался. Нынешний Макс смотрит в одну точку, и эта точка – руки его сестры, сминающие бумажку с траурной речью. Фиби ежится, пока температура в салоне продолжает стремительно падать, и ее кожа покрывается мурашками. Макс снимает с себя куртку и накидывает сестре на плечи. На секунду их пальцы соприкасаются, и напряжение возрастает в разы. Если бы не очередная проблема с прической, которую Фиби спешит исправить, убирая руку, Макс не знает, чем бы все закончилось. Фиби принимает куртку. Фиби дышит глубоко и спокойно, и Макс с задумчивым видом наблюдает, как ее грудь то поднимается, то опускается в такт дыханию. Это успокаивает. Макс откидывается назад, наслаждаясь скрипом кожаной обивки, и впервые за последние три дня позволяет себе расслабиться. Макс снит уютную кухню и Фиби, пытающуюся сварить китайскую лапшу, которая уже начинает валиться из ее кастрюли. На его языке – привкус яблок, и все это кажется настолько реальным, что Макс не хочет просыпаться. Из состояния забытья его вырывает холодный, как и пот, которым пропитана его футболка, голос сестры: – Скоро приедем. Фиби надевает солнцезащитные очки на пол-лица и становится похожей на дешевую поп-звезду, которая прячется от репортеров с камерами; Макс разоблачает ее план Б – на случай, если выдержка не сработает. Поездка от ворот кажется Максу слишком долгой. Макс спешит покинуть лимузин, стоит ему затормозить на подъездной дорожке. Фиби выходит последней. Поправляет накинутую на плечи куртку брата и поднимает голову; отражение особняка не помещается целиком даже в громадных стеклах ее очков, и, прежде чем Макс берет свой чемодан, ее прохладные пальчики касаются его ладони: – Вот мы и дома, Макс…