Странные птички

Фиби ворочается, скользит в холодном шелке, кутается в одеяло в тщетных попытках согреться. Ее комната слишком большая, слишком идеальная, начиная с кровати, в которой вполне бы уместилась вся школьная команда по чирлидингу, и заканчивая ковром с уровнем мягкости «королевский», хождение по которому похоже на миллион крошечных поцелуйчиков. Фиби спускается на кухню и выпивает три стакана горячего молока; Барб с детства учит дочь, что нет лучшего лекарства от бессонницы, чем горячее молоко; молоко работает лишь в тех случаях, когда Барб подогревает его сама, и следующие семь с половиной минут Фиби проводит в беззвучной истерике на полу в кухне, размером с каток. Когда Макс спускается по лестнице, Фиби уже стоит к нему спиной (прямой, разумеется) и упорно делает вид, что возится с печкой для приготовления печенья. – Не спится, Фибс? – голос у Макса настолько родной, что Фиби кусает нижнюю губу и призывает всю свою холеную выдержку, чтобы не сломаться на глазах у брата. Макс ждет; Макс хочет, чтобы Фиби обернулась; Макс хочет, чтобы Фиби смотрела на него. У Фиби есть вредная привычка – мешать своему брату получать то, чего он хочет. – Простыни холодные, – пресно, как и печенье, в которое она напрочь забывает добавить сахар, произносит Фиби. Макс хмурится. Фиби не испытывает необходимости видеть выражение его лица; Фиби слишком хорошо знает Макса. В конце концов Макс кивает и, прежде чем вернуться в свою комнату, берет из шкафа пачку чипсов. Фиби не отказалась бы от чипсов, но перед ней стоит противень с пресным печеньем; Фиби выкидывает печенье в мусорку. Фиби не нравятся шторы в ее комнате – слишком вычурные, девчачьи, с кружевом и бантиками; после взрыва Фиби начинает ненавидеть бантики; Фиби срывает шторы и топчет их босыми ногами. Если бы Нора была жива, она посчитала бы действия сестры кощунственными. Но Норы больше нет, и бантики теперь не при деле. Фиби ложится в кровать и считает птичек, потому что овечки – это слишком уж по-детски, а Фиби должна взрослеть. Фиби чувствует себя птичкой. Избитой, не до конца оперившейся, и потому уродливой. Фиби Сандермэн. Странная птичка. Фиби дрожит. Холодный шелк липнет к телу, как еще один слой кожи, но не согревает. Фиби думает, что еще чуть-чуть, и ее дыхание начнет сопровождаться паром; Фиби думает, что еще чуть-чуть, и в комнате пойдет снег; Фиби вспоминает их последнее Рождество в Хидденвиле и судорожно сглатывает слюну, потому что ком в горле тошнотворно отдает эгг-ногом. В последние дни Фиби часто мучают фантомы из прошлого. Тело Фиби, запутавшееся в одеяле, замирает в неудобной позе, когда за дверью раздаются шаги. Фиби знает их наизусть, как и слова любимых Рождественских песен, что крутятся в ее голове, не давая заснуть. У Фиби сердце скачет на батуте (который Макс выпрашивает у Барб и устанавливает на заднем дворе), когда дверь открывается, на секунду впуская в комнату золотое свечение ночной лампы из коридора, а потом брат уверенно подходит к ее кровати. Макс не спрашивает разрешения; Макс залезает в кровать и тянет на себя одеяло. И Фиби позволяет ему: делит поровну и одеяло, и сосущую пустоту в районе ребер. Это ненормально. Неправильно. Макс и Фиби. Супер-двойняшки Сандермэн. Лежат в одной кровати и не представляют, что друг другу сказать. От Макса веет теплом, чипсами со вкусом бекона и домом. Фиби помнит, как Макс оттаскивал ее от покрытых толстым слоем пепла руин; Фиби помнит, как руки Макса становятся чем-то большим. – Если бы мы не сбежали на вечеринку Винни Ли, могил с надписью «Сандермэн» было бы больше, – Фиби ненавидит свой голос. Он жалкий, как и она сама. – Фибс, – у Макса голос не такой. Более живой. Не изуродованный репетициями перед зеркалом. – Ты не виновата. На Фиби пижама с пандами, а на Максе футболка и штаны для сна, и это настолько привычно, что сбивает с толку. – Так странно. Просыпаться по утрам и не видеть их. – Да уж, – Макс щурится, как будто пытается что-то вспомнить, – Никакой Электры в штанах для йоги со сковородкой в руках и никакого Человека-грома, поедающего ее подгорелые панкейки. Фиби дышит глубоко. Затягивается воздухом, словно наркоманка, и из последних сил справляется со слезами. Если бы в школе был урок, посвященный правильному поведению после трагедии, средний балл Фиби не поднимался бы выше «C–». – Ты не виновата в их смерти, Фибс, – повторяет Макс, и Фиби слышит треск, с которым ломается ее выдержка и рассыпается железной крошкой штырь в ее спине. Фиби поворачивается на бок; Фиби ждет; Фиби знает, что должно произойти. Поэтому, когда рука Макса обхватывает ее живот, Фиби не сопротивляется. Она прижимается спиной к его груди. Теплый. Родной. Надежный. Дыхание Макса согревает затылок, и Фиби думает, что Барб ошиблась. Есть средство от бессонницы получше горячего молока, и для Фиби это средство – Макс. Фиби снятся Шлеп-бургер и Макс, запихивающий себе в рот ее картошку. В реальности Фиби пинает брата под столом по ноге; во сне Фиби прощает ему выходку с «перехватом картошки», а потом они еще долго разговаривают ни о чем.