Беззвучно-нераскрытое

      Маленькие босоногие девочки танцуют на краях карнизов и цепляются дрожащими непослушными пальцами за скользкие оконные рамы. Маленьким девочкам хочется летать — королева Марго зовёт их за собой, манит и смеётся, но чьи-то горячие ладони утягивают в душную комнату и запирают окна в иные и свои миры. В венах тысячи иголок — тысячи иголок пьяного бреда, миллионов несбывшихся желаний и без жалости разбитых надежд. Чьи-то сухие губы прижимаются к влажным холодным вискам, и маленькие девочки рыдают, потому что хотят летать.       Взрослые дяди не дают.       Под бледной кожей — дегтярная тишина, две столовые ложки валерьянки и ромашковый чай. Спутанные волосы — непослушными рыжими комьями на плечах, кухонный перебойный свет трепетной бабочкой выжигает покрасневшие глаза, и холодильник жужжит, как улей назойливых пчёл. Окна распахнуты настежь. За окнами — игриво-приветливое солнце. Сухие губы смакуют обжигающий вкус ромашкового чая и растягиваются в нежную родную улыбку.       — Ты обещала. — Уверенный голос тёплым низким рокотом вместо иголок под кожу, и дрожью прошивает усталое девичье тело. Она моргает сонно, лениво, и говор у неё, как щебетанье соловья, — мягок, лёгок и тягуч. Ей бы засмеяться как навзрыд, ей бы взорвать своими шутками звенящую антикварным хрусталём тишину, но худые плечи лишь слегка приподнимаются, опускаются, и дегтярную тишину нарушает только напряжённый стук тяжёлых капель из сломанного крана.       — Обещала. — Кивает так, как обычно кивает игрушка на торпедо в машине. Горячие ладони распутывают её волосы, и она послушной домашней кошкой мурлычет, позволяя рыжим комьям в настойчивых знакомых руках сплестись в аккуратные косы. Тёплые пальцы — на шее, губы к губам, и снова всё утро проваляться в постели, днём, быть может, покормить голубей и вечером прогуляться в парке — больше в выходные идти никуда не надо.       Он покупает ей букетами лилии и хризантемы – тонкие девичьи пальчики не любят колоться о шипы своенравных роз. Он пишет ей поэмы — но только не о любви, совсем не о любви, его родная романтику никак не любит, и её тонкие девичьи пальчики в такт этим рифмованным ритмам перебирают аккорды на старой гитаре. Духи, кольца, серьги — «конечно, любимая». И тысячи бессловно-беззвучных клятв, и тысячи поцелуев, и всего одно обещание на двоих, которое она обязательно — честно-честно, иголками под своей кожей клянётся — постарается выполнить.       Она звонко, совсем по-ребячески смеётся — и в груди сладостно ёкает оттаявшее сердце. Она обещает, что больше не будет, не будет, никогда не будет — а он, наивный дурак, кивает и верит. Но окна закрывать не забывает.       У неё под кожей — тысячи-тысячи иголок, весь пол усыпан будто пеплом. Босые ноги снова на карнизе, пальцы — на рамах, а она ощущает себя маленькой девочкой, дышит апрельским медовым воздухом и смеётся, пока в приятной истоме на несколько бесконечно долгих секунд не останавливается молодое животрепещущее сердце. Горячие ладони всё так же утягивают в душную комнату и запирают окна, и он — опять он, — сокрушённо качнув головой, прижимает к горячей груди продрогшее тело, гладит шершавыми ладонями по рыжим ведьмовским волосам и что-то тихо шепчет в маленькое девичье ушко. Она смеётся. И снова обещает. И снова повторяет. Просит окна не закрывать. Он её, как непослушное дитя, укладывает спать в свою помятую постель, собирает иголки и выкидывает в мусоропровод. Потом — курит. Курит молча, не спеша, и разговор с самим собой кажется вполне привычным времяпровождением для изнеможденной и покорёженной души. Соседка-пенсионерка что-то спрашивает, он качает головой и: «Всё хорошо». Всё должно быть хорошо. Он ведь всегда успевает поймать.       Сон из морфия укачивает её на продрогших руках. Маленькие девочки больше не танцуют на краях карнизов, больше не хватаются дрожащими пальцами за оконные рамы, но тысячи иголок всё так же валяются на полу, и пол усыпан будто пеплом.       «Передоз», — устало говорит доктор, и металлическая собачка стягивает чёрную пасть патологоанатомического мешка. Резкий визг металла вспарывает унылую резиновую тишину. Он кивает, глотает горькие слёзы и трясущимися руками поднимает её любимую чашку с прокисшим ромашковым чаем. И не спит ночами. И ступает, как ступала она, босыми ногами на карниз, хватается тёплыми пальцами за рамы и, пьяно раскачиваясь, пытается неумело взлететь.       Но падать оказывается проще.       Сломаны рёбра, сломаны ноги и ужасно трещит расколотая голова. Потеря памяти, говорит доктор, это совсем не страшно — быстро вылечим, моментально подлатаем, на ноги поставим, заживёте (и это звучит вполне двусмысленно) как заново. Он кивает, и улыбка, вымученная улыбка благодарного человека, растягивает потрескавшиеся губы. Не помнить маленькую девочку, танцующую на краю карниза, довольно сложно.