Беззвучно-нераскрытое

Мир молчал. Так обычно молчит сломанное радио, или дремучий вековой лес, или глухие к мольбам эгоистичные небеса. Но так бы никогда — и Ник в этом абсолютно уверен — не замолк многомиллионный мегаполис, живой и дышащий, как организм, и постоянно роящийся, как огромный муравейник. В воздухе застыл удушающий смрад жжённой резины, ещё чего-то — непонятного гниющего и наэлектризованного, и в этой давящей на лёгкие тишине едва слышимо жужжали покрытые инеем линии высоковольтных проводов. Снег падал липкий, серо-коричневый, словно окрашенный в ржавчину. Ник передёрнул плечами. В тонкой осенней куртке его знобило. Впереди, обгоняя его ровно на четыре шага, переступая бетонную крошку и арматуру, уверенно шла Рита. Чёрные волосы, выпачканные в саже и покрытые ржавым снегом, липли к тёплой, явно снятой с чужого плеча армейской куртке, и Ник на секунду подумал, что совсем немного ей завидует: её тело уж точно не продрогло до костей. Ник еле успевал за своей провожатой: бывший военный, Рита шла широким уверенным шагом, пусть порой резко замирала, как замирает готовый к нападению зверь, и то ли всматривалась в безжизненные силуэты вполне целых домов, то ли принюхивалась, как охотничья собака. Её тело, такое неправильное и непропорциональное в этой толстой армейской куртке, напрягалось, и парень мог бы поклясться, что вместе с этим тишина вдруг тоже напрягается и начинает звенеть готовым лопнуть хрусталём. Ник выдохнул. Снежинки липли к посиневшим губам. — Здесь тоже никого? Его голос сорвался, и лёгкие сразу же оцарапал сухой надрывный кашель — дышать стало почти невыносимо. — Никого, — тихо, словно эхо, откликнулась Рита. Это было странным — брести по опустошённому городу, слушать жужжание высоковольтных проводов и пялиться в спину своего единственного проводника и подруги. Ник чувствовал, как внутри от холода всё скручивается в тугой узел, но это было лучше, чем кишки бы сводило спазмом от снедающего и преследующего даже в дрёме страха. Теперь за ними не шло по пятам эхо войны, но затылком ощущалось тяжёлое дыхание наэлектризованной и прожжённой тишины. Под кедами – прохудившимися, но отчаянно любимыми, — хрустела бетонная крошка. Ник невесело усмехнулся. — Мы как в кино, — озвучил он глупую мысль, вскидывая голову и щурясь. — Ну, знаешь, как в «Дороге»… Она едва заметно пожала плечами, как если бы собиралась поправить готовую вот-вот соскользнуть шаль. Ничего не ответила. Она вообще мало говорила, эта Рита. Ник тоже упрямо, даже несколько обиженно замолчал, стёр с носа ржавые снежинки и посмотрел вперёд. На горизонте, там, где дома становились единой серой неправильной массой, растекалось рыжим пламенем мутное зарево. В закатном зимнем мареве завис диск солнца, такой же ржавый, как и всё вокруг, и Ник на секунду подумал о том, что давно не видел нормального снега — все свои немногочисленные зимы он проводил в командировках на юга. О чём сейчас думала Рита, он не знал и даже не хотел догадываться: девушка всё равно была сама себе на уме, сколько бы они ни были знакомы, поэтому лезть в дебри чужого сознания было бы архиглупо — так считал Ник. Просто хотелось поговорить. Тишина сводила с ума, давила на барабанные перепонки и, обрастая шипами, забиралась прямо под кожу, ближе к венам. От этого трясло хуже, чем от холода. — Рит. Его голос, такой хриплый, неестественный и покорёженный, спугнул подкрадывающуюся со спины тишину, и Рита тоже вздрогнула, замедляя шаг. — Рит. — Что? Откровенно не о чем, подумал Ник, едва ворочая прилипшим к нёбу языком. — Нам долго? — Нам некуда, — безэмоционально откликнулась провожатая. И этот ответ парня совершенно не обнадёжил: идти сколь угодно, топтать и так прохудившиеся кеды и замёрзнуть насмерть — единственная неплохая перспектива перед замолкшим на время ли или навсегда миром. И среди обломков цивилизации — они, такие разные, неразговорчивые и, быть может, совершенно последние люди. Ник на секунду подумал, что Еве и Адаму ни на секунду не позавидует. — Хотя бы зомби нет… — усмехнулся Ник. Мечта подростка-идиота всегда была сущим пустяком — пережить технический или биологический апокалипсис и влипнуть в разборки с армадой безмозглых, заражённых непонятным вирусом людей. И, быть может, сейчас это было бы лучше, чем надоедливое жужжание высоковольтных проводов и застывший, замолкший в неведении мир. — Были бы — всё равно защитила твою шкуру, — лениво, как само собой разумеющееся, ответила девушка, и её фигура — такая чертовски неправильная, что хотелось стянуть с хрупких плеч тяжёлую армейскую куртку, — напряжённо застыла. Ник забавно тряхнул головой. — Даже если бы пришлось?.. — «Кого-то убить», — не закончил он. — Даже если бы. Как она порой понимала его с полуслова — Ник не знал, но вдруг подумал, что чёрт с ним, со снегом, пусть падает, и пусть тишина звенит готовым лопнуть хрусталём. Сколько бы они ни искали слова, хлипкие полунамёки понимались лучше высокопарных речей, и это приятно грело душу получше армейской куртки. Ник преодолел четыре шага, разделяющих его от Риты — такой надёжной и, всё же наверное, единственно живой в этом проржавевшем насквозь и пропахшем жжённой резиной городе. Падал снег. Мир продолжал молчать.