Беззвучно-нераскрытое

      Угли были ещё теплыми и едва заметно дымились. В летней ночи, матовой, жаркой и такой обезображено-прекрасной, до сих пор был слышен запах дыма: всё вокруг словно пропитала едкая вонь гари, вплетаясь войлочными нитями в вязкое полотно зноя. В кармане седла звенели монеты и лязгала сталь изношенных клинков, в голове — просто звенело. Луна смотрела безумным оком с седого небосвода.       Взъерошенный и вымотанный, Пёс, зализывая после боя раны, лежал под прожжённым навесом старой конюшни и внимательно наблюдал за Шайей и Эльтом: отвелись им фортуной на прощание всего какие-то считанные минуты — считанные минуты нежности и тихих клятв, осторожных поцелуев и мягких касаний; после чего мужчина отправится в императорский дворец, на стену, в самое пекло осады; Шайя — к северной границе, в стан кавалерийской императорской гвардии, и оттуда — сразу на южный фронт в тыл к воинственным чужеземцам. И, быть может, они, эти странные люди, уже знали, что никогда не встретятся, и потому не торопили так стремительно утекающее время.       Хранитель не знал, только смутно догадываясь о том, что ждёт их всех дальше.       Хотелось, очень хотелось надеяться на лучшее.       Пёс сочувственно прижал уши. Мокрый язык скользнул по шраму между когтей, и зверь тихо рыкнул от неприятной боли. Шайя и Эльт о чём-то тихо говорили.       О чём — Пёс не хотел слышать: это их, хозяев, дело, он лишь хранитель, которого после службы в скором времени отошлют за холмы, туда, куда обычно отсылают более неугодных императорскому двору. И всё было бы весьма просто, не привяжись зверь к Шайе — бойкой мечнице из фракции Десятых. Впрочем, Эльт, этот странный мужчина из Загорного племени, супруг мечницы, тоже оказался хорошим человеком: последний кусок мяса из своих походных запасов он отдал истощённому долгими перебежками Псу — иной всадник хранителя ни во что бы не поставил и, скорее всего, бросил бы помирать где-нибудь в ближайшем затхлом болотном овраге, но в этот раз боги смилостивились.       Зверь тряхнул головой. Это было бы самое ужасное из всех событий — подыхать от чужой руки, если бы…       В спину дышала война, и Пёс знал, что на самом деле самое страшное — это разлука.       Лапы вязли в мягкой слизкой почве. Едва задевая шерсть, вокруг свистели огненные стрелы, и Пёс, пока оставались хоть крохи сил, нёс Шайю сквозь лес, ломая ветви вековых деревьев, сбивая с толку преследователей, стараясь не попасть под обстрел метких лучников.       Они попались.       Они ослушались приказов маршала и отказались от этой войны. Стали предателями империи. И теперь, когда революция стала очевидным грязным политическим ходом, Шайя сдалась: у неё не осталось ни крова, ни семьи, ни Эльта, ни даже самой себя — в прошлом такой преданной идеалам империи, своим непоколебимым принципам и императору.       Остался только пёс и миллионы дорог к свободе, по которым её нёс верный хранитель.       Отражение луны щипало опухшие глаза; стрелы разрезали полотно знойной ночи; лес гнал в спину, цеплял шерсть, толкал вперёд, к горизонту, где их не достанут, где земля сможет поглотить преследователей, где можно будет зализать кровоточащие лапы. Пёс бежал. Позади него дыбилась Запретная земля. Деревья смыкали за их спинами нестройные ряды, стараясь оградить от имперских судей. Гремели обозлённые голоса, скрипела сталь мечей, стрелы шипели над головами как змеи.       Пёс бежал.       Не ради спасения собственной шкуры.       Просто не хотелось новой разлуки.       Над седым горизонтом занималась заря, и Пёс — взмыленный, уставший, — рухнул на траву, блаженно вытягивая стёртые в кровь лапы. Шайя, комкая ледяными пальцами влажную траву, сидела рядом, тихо смеялась и смотрела за спину, туда, где очередная осада в конце концов подломила под себя имперскую крепость. Им больше не надо было бежать, не надо было скрываться — лишь идти всё время вперёд, выбирая дальнейшие пути к своей свободе.       Пёс прикрыл глаза.       Голова Шайи, будто вовсе невесомая, покоилась на его тяжело вздымающейся груди, и он слышал, как в её черепе копошатся тысячи и тысячи самых разных мыслей.       — Знаешь, Пёс, — голос, пусть сорванный, хриплый и словно совершенно незнакомый, приятно ласкал зверю слух, — хорошо это, наверно, что я — и не я теперь вовсе.       Пёс бы усмехнулся, но сил не было вовсе.       И не было сил сказать, что в лесу, продираясь сквозь стены грозных дубов и стройных язвительных осин, увязая в склизкой земле, идёт кто-то знакомый, и этот кто-то знакомый обязательно должен оказаться Эльтом.