Беззвучно-нераскрытое

Мы ложились спать, выключали свет, и наши бледные холодные губы по инерции шептали молитву о прощении, о прошении и о том, чтобы свыше — наши ли создатели? — закрывали глаза на столь безумное несовершенство и наше чёртово непослушание. Мы знали, что за стеной, за той самой — в старом панельном доме, где уже несчётное количество лет таяла вязкая смоляная тишина, кто-то есть — и он внимательно, выжидающе смотрит, сканируя своим невидящим взглядом наши внутренности. Наверно, все мольбы уходили к нему. Наверно, мы были слепы. Наверно, нам не нужно было ложиться спать и стирать в кровь губы в бессмысленных попытках шёпотом докричаться. Риторичного так много, и у нас так мало ответов на свои же абсурдные вопросы. Каждый день одно и то же — сами себе твердили, что боги есть. Твердили, что они среди нас, рядом с нами, в самих нас. И мы — о господи, ирония, такие глупцы! — этому беспрекословно поверили. Поверили настолько легко, словно сделали очередной вдох, словно это было в нас всегда — текло по нашим капиллярам вместе с кровью, по венам — в сердце, жило в нейронах нашего воспалённого фантазиями мозга. И вера эта была слепа, как бывает слеп новорождённый котёнок. Дети богов. Дети мира — и наше появление никогда не было случайным, мы продолжатели династии создателей, гончаров жизни, художников судеб — истинные потомки творцов. По несчастью только — губители, маратели, убийцы. И губили мы самих себя: так верно и осторожно, что оставалось поражаться такому самоотверженному мазохизму. Боги давно собрали свои немногочисленные вещи, застегнули чемоданы и захлопнули перед нашими носами ходы ко всякому отступлению. Или же мы в них просто не рвались? Их глаза — о эти чёртовы глаза! — никогда на детей своих не смотрели надменно, лишь, быть может, немного с укором и много — с нежностью кровных родителей. Мы скалились в ответ — это было нашим однозначным ответом. Мы верили в них — поначалу, но больше — мы верили себе, и, такая роковая случайность, вера ведь не означает доверие — мы не доверяли. В нашем мире, теплившемся на уровне сердца, жило что-то, имени чему ещё не придумали, но мы — дети творцов, следующее поколение, мы сильнее, разумнее, будем лучше. Обязательно будем. Старым богам пора на покой. У нас не было единственного — знаний. Мы даже не знали кто мы, зачем мы, куда нам двигаться. И по злой иронии судьбы, мы продолжали выключать свет, становиться на колени и читать дрожащими губами взывания к нашим отцам. Но нас больше не слышали. Нас теперь не слушали. И за нашими рёбрами в прах и пепел крошился мир, который мы так кропотливо, миллиметр за миллиметр, клетка за клеткой пытались построить. Мы задыхались от нашей веры, в нашей вере, мы боялись выключать свет, мы просто не знали, что делать дальше. Слышали, как за стеной старого панельного дома раздавался гаркающий хрипящий смех, и кровь стыла в наших жилах. Ах если бы стыла кровь! Холодные пальцы прорываются сквозь бледную синтетическую кожу, прорываются к титановым костям и сжимают липкие скользкие провода, прерывая доступ топлива к кардиомеханизму, и дыхание останавливается на бесчисленные доли секунд — в нейронах чувствуются замыкания; но ледяная ладонь вдруг ослабевает хватку. Страх жил в наших пластиковых венах, и ни мольбы, ни призывы, ни крики отчаявшихся душ не были услышаны. Потому что мы посчитали себя сильнее и мудрее богов. Потому что ошибки повторяются из раза в раз, и один пантеон сменяет другой — это бесконечная череда переворотов, естественный отбор сильнейших, игра в свержение покровителей. Но наши бледные полимерные губы продолжают шептать молитвы. И всем плевать, что боги собрали вещи, махнули рукой и в тёплых отеческих глазах не осталось немого укора, лишь «Живите так, как считаете нужным». И мы, безумное творение своих отцов, ведь не знали, как нужно. Мы не знали, как нужно, и даже более того — не знали зачем, почему и — именно мы. Что было ценой за наше молчание? И что было нашей последней жертвой, когда создатели перестали нам отвечать? Никто не знал. Мы больше не гасили свет и не ложились спать, не старались молиться до стёртых латексных губ, до охлаждения топлива, до остановок кардиомеханизма. Старались. И мы не знали, как скоро следующий пантеон сместит наш, не хотели знать, не задумывались, проклиная самих себя, наше безумное несовершенство и не(до)верие в своих творцов. Лишь латексные губы всё равно стираются в кровь. Лишь мы стоим на коленях и прислушиваемся к хрипящему смеху за стеной старого панельного дома, которым оказался весь мир и наши титановые рёбра; мы слишком поздно поняли, что этих стен нет, и это не смех, а наши боги захлёбываются в склизкой пучине нашего неверия — людей оказалось так просто уничтожить связью из нескольких слов, называемых молитвой. Слишком поздно до наших нейронов дошло, что боги мертвы от этих бесконечных бездушных шевелений губ. Слишком поздно осознали, что богам не нужны наши жертвы и чтение молебнов перед сном. Ещё позднее поняли, что в нас не было богов, но их всё равно убили. И сделали это мы — вы и я.