Беззвучно-нераскрытое

Тишина царапает мозги, заползает змеёй под куртку и опутывает в приветственных объятиях шею. На чердаке темно. Тепло, тихо, воняет крысами. Тай втягивает затхлый, смрадный воздух до боли в груди, и ему на какую-то долю секунды кажется, что тишина вместе с вдохом забирается в его лёгкие и прижигает внутренности. Кожа покрывается липкими мурашками. Парень от злости и бессилия сжимает челюсти: пространство играет с ним, как обычно кошка играет со своей жертвой. Пустота вокруг, сдавливая мозги, взрывается рычащим хохотом. Тай смеётся ей в ответ. Невидимые часы тикают прямо у уха. Звук противен — он скрипит, жужжит, скулит; ржавые шестерёнки трутся друг о друга, и плаксивый лязг металла распарывает этот чёртов вакуум. Дышать не становится легче: шквал звуков давит сильнее, чем тишина. С трухлявых балок капает вода. Капает прямо за шиворот. Тай нервно передёргивает плечами. Перед его носом хлопает дверь. Позади — ещё одна. И ещё — справа. Звук старых, насквозь проржавевших часов колотит по ушам, въедается в виски и ледяными иголками проникает под кожу. Тай чувствует, что его сейчас вырвет. Гул нарастает. Ещё одна дверь хлопает где-то сверху. Холодная капля падает на темечко, и парень давит в зародыше крик, готовый вырваться из груди. Он просыпается. Поспешно закрывает глаза. Снова просыпается. Веки, прилипшие к роговице, почему-то не хотят подниматься. Тиканье часов набатом, вровень с ударами сердца, звучит в голове: невидимый барабанщик с упоением колотит по мозгам — явно бейсбольной битой. Кишки скручивает в фарш — Тай чувствует невыносимую боль, поднимающуюся от желудка к груди и выламывающую рёбра. Хлопает дверь. С грохотом, словно стопудовая гиря, падает капля. Тай разлепляет веки и морщится от тусклого лунного света, едва пробивающегося сквозь грязное окно под крышей. Часы затихают, как затихает вой ветра; позади, скрипя петлями, отворяется дверь, и надоедливое тиканье сменяется рычащим хохотом. Тай знает, что так смеётся тишина. За шиворот падает очередная капля. Тай ещё раз просыпается. Сотни дверей, опутывающие старый чердак в бесконечный лабиринт из входов-выходов, разом открываются нараспашку и вмиг захлопываются, и невидимые часы, вдруг взорвавшиеся криком умирающей кукушки, больно режут слух Тая, заставляя сорваться на крик. Тишина хохочет громче — захлёбывается злобным весельем. Выхода нет, знает Тай, и проёмы дверей больше похожи на пасти неизвестных и диковинных чудовищ, игриво клацающих зубами разом из всех щелей. Тишина шепчет, что это не дурной сон — но в этом, хочется надеяться, она не права. Часы затихают. Пасти дверей раскрываются шире. Тай делает шаг — как и сотни шагов сотни ночей до этого. Тишина яростно воет в захлопнувшуюся дверь. Веки снова прилипают к роговице. Кожу, чувствует Тай, ласкает мягкая ткань одеяла. Тай просыпается. За шиворот куртки капает вода.