Особенности сохранения девственности в Южной полосе России

      Телефон звонил мерзко и назойливо. Гадкий звук пробирался через завывания Тилля, через мощные наушники, шум крови в ушах и грохот железа. Он подумал еще немного, бросил штангу пару раз, выдыхая носом, выругался и только потом встал. В зеркале отразилась потная, красная физиономия и не менее потный, красный торс, поросший светлым волосом. Он улыбнулся физиономии, поиграл бицепсом правой руки. Вокруг бицепса обвивался черный дракон. Красота неописуемая. На том конце провода — какие у мобильников провода? — шариком катался знакомый, картавый голос Сереги. Беда Сереги была в том, что он в упор не замечал своей картавости и, как нарочно, выбирал для речи слова, изобилующие рычащими. — Абрамов, — позвал его Серега (прозвучало, как Абгамов, а ведь в имени этой буквы не было), — Абрамов, ты задрал. Ты мудак, Абрамов. Кретин. — Это че это? — выпучил глаза в зеркало Абрамов. — Это как это? — Каком кверху, задом книзу, знаешь такую армянскую позицию? Серега мог говорить об армянах, в конце концов это он женился на армянине Араме, милом мальчике тридцати семи годочков, в то время, как самому Сереге было двадцать девять. Арам шикарно готовил, красиво пел, был умен и как мужик хорош — мечта, а не омега! Во всем Сочи не сыскать лучше, хвастал Серега, целуя кончики пальцев. Хиленький Серега против смотрящего в пол, краснеющего Арама был как Ока против Гелентвагена. Не в смысле качества, а в смысле габаритов. У Абрамова был Геленваген, ему было лучше знать. Он скорчил зверскую рожу и сам испугался. Потом поскучнел, спросил уныло: — Гаман, тебе вообще чего? Гаман — была фамилия Сереги. Хоть в чем-то ему повезло с рычащими. Гаман задумался и тоже уныло ответил: — Мне вообще забухать бы поскорее. Но для этого нужно поехать наконец к ебучему морю, на ебучую дачу, а из транспорта у нас только ты, Абрамов, а ты, баран, все железо кидаешь, а праздники-то корчатся… Абрамов шлепнул себя по лбу и смачно выматерился. Серега лишь скучно поддакивал. — Ты приедешь или нахуй? — спросил Гаман наконец. — Реально заебались ждать. Мы Давида уже даже к папе отправили. — Я скоро, — насупился Абрамов. Клятв у него никто не требовал. Рубашка застегнулась с треском. Он опасливо посмотрел в зеркало и слегка наклонился, провожая взглядом весело заскакавшие по полу пуговицы, отлетевшие с мясом. Плюнул, влезая в водолазку и накидывая пиджак. Его застегивать он поостерегся. Зеркало привычно отразило два метра шикарного тела, затянутого в брендовые шмотки, копну медовых кудрей на макушке, выбритые виски, серые, умные глаза, капризные губы, аккуратную бородку. Абрамов, ты совершенен. Он кивнул себе и улыбнулся. Под сомнение его совершенство никто не ставил. Попробовали бы. Он еще раз улыбнулся и, подхватив куртку, семимильными шагами ринулся к машине. В машине пахло хвоей и лимоном. Абрамов вдохнул поглубже, выруливая со стоянки спортклуба к воротам и попытался настроиться на праздники. Получалось плохо. Грядущий шестнадцатый год не нес перемен. А их хотелось невообразимо. Когда в тридцать лет у тебя только и есть, что машина, работа, собака, железо, книги и с друзьями ты видишься только в праздник, волей-неволей захочешь чего-нибудь нового. Абрамов многого и не хотел-то. Так… чуть разнообразия. Дача находилась в стороне от города, ближе к Кировскому, в селе Марьино. Ехать было недолго, он больше простоял на выезде из города. Из своего района, кстати, он так и не выехал. На заднем сиденье копошились Серега с Арамом, жарко о чем-то споря и по очереди тиская Дитера. Дитер не возражал, лишь иногда жалобно посматривал на Абрамова, трогая его лапой. Дитер был хаски и очень любил помидоры. Абрамов помидоры тоже любил, но больше любил мясо, а мясо могло быть уже съедено, пока он телепался по трассе с черепашьей скоростью. Мог бы и быстрее, но «Арамчика» тошнило. Арамчик был на пятом месяце и смотрелся, как слониха Дези газированно-летучая. Бледен челом и в целом нездорово выглядел. Абрамов вообще бы дома остался в таком положении. Спасало от такого положения Абрамова только то, что он в свой тридцатник был еще девственником. Немало альф пыталось лезть. Даже Серега вон пытался. Они тогда служили вместе, на «Адмирале Колчаке». Абрамов так лапами отмахнулся, что Гаман сыграл к переборке. Больше не лез. Долго не лез, почти до самого дембеля. Да и вообще мало кто лез после показного полета Гамана. Потом ничего, Серега не обижался. Подружились даже, очень хорошо. На свадьбе его Абрамов свидетелем был. А потом все завертелось, Абрамов с головой залез в работу, мотаясь по всем портам Причерноморья, а возвращался — засыпал с Дитером в обнимку. Дитер лучше любого альфы. Тем временем у Арама и Сереги родился Давид, приехал из Туапсе располневший Игорек Симонов с мужем и выводком миниатюрных толстеньких Игорьков, даже забитый, затюханный Эдик Бокслер имел какого-никакого мужа и малышку-альфу с пышным именем Виолетта, даже чертов Гришка Оганов, наглый армянин-бета, жил с каким-то Тиграном, Абрамов часто видел их, их дом находился прямо рядом со старой проходной грузового терминала порта. Выгуливали кудряшку. Мальчик это был, или девочка, Абрамов так и не понял, но от Кудряшки несло альфой за километр в весьма нежном возрасте. Он это даже через стекло чуял. Точнее зад его чуял. Дитер потрогал его лапой и тихонько фыркнул. Абрамов очнулся. Он подъезжал к Марьино, Сергей с Арамом тихо посапывали сзади. Тихо сыпал снег. Дитер был ему рад. В городе слякоть, грязь, толком не поваляешься. Абрамов сидел на скрипучих перилах шаткой веранды и курил. Дым валил столбом вместе с паром от дыхания. На периферии слуха негромко пел «этот черненький из Модерн Токинг» и только Абрамову было не все равно, что черненького зовут Томас Андерс. Точнее, он единственный, кто это помнил. Недавний его концерт прошел на ура и народ еще был под впечатлением. — Женя? Чего ты здесь? Он взмахнул руками от неожиданности, чуть не слетев с перил. Обернулся. За спиной стоял тот самый, незнакомый. Который приехал позже всех. Чей-то друг. Павел, представился он, Павел Чехов. И рукопожатие у него было крепким, сродни абрамовскому. Выглядел Чехов от силы лет на двадцать шесть. Среднего роста, среднего телосложения. Ока перед Гелентвагеном. Лицо у него оказалось примечательное, Абрамов потом специально еще раз посмотрел. Красивое, умное, с тонкими чертами. Глаза, что твои вишни. Тонкие, красивые губы. Не то, что абрамовский капризный рот сладкоежки. Темные, густые волосы лежали так, будто их только уложили. Чехов Абрамову понравился. — Курю вот, — развел он руками. Ему понравилось, что Чехов запомнил его имя. Павел кивнул, присел рядом, закуривая тоже. — Омега? Женя вспыхнул. Альфой от Чехова совсем не пахло и он не понимал, к чему этот вопрос. — Тебе какая разница? — Процедил он сквозь зубы. Настроение было испорчено и Чехов теперь лишь раздражал. А ненавидеть Женя его стал после слов: — Выебать тебя хочу, сладкий. Абрамов размахнулся не глядя. Не глядя назад, ибо в следующую секунду был огрет по темечку и осел на пол. В закрывающихся глазах была совершенно детская обида. Следующий раз он открыл глаза в темноту и слегка ничего не понял. Пустота, и тишина, и руки не слушаются. И ноги. Женя осознал себя и тут же понял, что даже выматерить никого не может, кусок липкого скотча — дико противно — залепляет рот. Тоскливо заурчало в желудке и он обреченно застонал. После стона темнота исчезла. Чехов сел у его ног и улыбнулся. — Привет. Женя покивал и пнул Чехова ногой. Паша страшно обиделся. Даже надулся. Ноги Жене привязали. И скотч сняли. Осторожно, нежно. Он даже не матерился. Почти. Спросил только мрачно: — Правда что ли ебать меня собрался, шпендик? Хуй хоть вырос? Паша улыбнулся. — Не терпится? Хочешь побольше? Будет побольше, ты только скажи. Тебе понравится. Звук шагов из коридора он скорее угадал, чем услышал. Вторым, так предательски сзади, уложившим Женю, был совершенно незнакомый ему человек. Парень, высокий, плечистый, лет двадцати, не больше. Красивый. Даже очень. Такой… породистый. Глаза у него были голубыми и очень яркими, шевелюра неожиданно очень черной, а сам он улыбался во весь рот. Сопротивление было бесполезно. — Это Эраст, — обьявил Чехов. — Фандорин? — встрепенулся Женя. Эраст развел руками, увы, мол. Женя скис. Пока он кис, его умело раздели, поочередно развязав конечности и тут же привязав обратно. Они вообще были удивительно нежны и аккуратны, учитывая то, что собрались его насиловать. Жене глубоко параллельно было лежать перед ними голым — шикарное тело под вязью татуировок, мощные бицепсы, не менее мощная грудь — Абрамов был не тупой перекачанной массой, а красивым, мускулистым — кое-где даже крайне мускулистым — мужчиной. И его собрались изнасиловать двое недо-альф. Да он же их раскатает. Дай только выбраться. У него уже получается. Но пока что у него получилось только почесать ляжку. Страшно стало, когда он понял, что свет приглушен, а рядом с ним два обнаженных тела, и он перед ними, как на ладони. А они его трогают везде, и ему страшно, правда страшно, что тело, знакомое, родное, никогда не подводящее, предало, ослабело, отзывается на их позывные, на две пары рук, трогающие его там, где никто никогда не трогал, кроме медсестры в кожвене, да проктолога. Ему страшно, что его целуют, и тело, проклятое тело, не знавшее мужской ласки льнет к рукам, тает от губ, так развратно и грязно целующих его везде. Ему стыдно за свой тыкающийся в чьи-то губы пенис, пачкающий их смегмой, стыдно, что из зада течет, как из водопроводной трубы, и кто-то развязывает ноги, поднимает повыше, рассматривая его внимательно, трогает теплыми пальцами его мошонку, перебирает яички, дрочит ему, так, как он в жизни себе не дрочил. А зад от этого течет еще сильнее, и он жмурится от стыда, понимая, что эту жидкость слизывают. Чьи-то пальцы так чудесно касаются его груди, оглаживают лицо и он, наконец-то, стонет. Целовать его не решаются, видимо, понимая, что можно и без языка остаться. Анус со свистом принимает несколько пальцев, он не понимает, сколько, он так расширен, что ему немного больно и стыдно — это все-таки зад. Тяжелое дыхание, немного пошлые, сосущие звуки, а Женя слышит мягкий голос того черненького из Модерн Токинг, и почему-то именно это окончательно срывает крышу и последние остатки разума. Он двигает задом, пытаясь вобрать больше и слышит тихий смех. Пальцев ощутимо больше, они в нем до упора, они трогают его внутри, гладят нежное нутро, и ему хорошо сладкой болью мазохиста. Эрекции у него внезапно нет и первое прикосновение к простате отдается дикой болью и вышибает слезы. Он давится криком. Его успокаивают, целуют, нежно склоняясь над ним, берут пенис в рот, держа у основания ладонью. Он чувствует тесность и влажность, член понемногу встает и все уже хорошо, когда внезапно пальцев в его отверстии становится как-то слишком много, очень, очень много, целая рука, он наконец-то кричит и материт всех, начиная с Гамана и кончая бедолагой-черненьким из Модерн Токинг. Томас Андерс его зовут. Ты мое сердце, поет он, ты моя душа, и Абрамову дико больно и стыдно. Он успокаивается, приходит в себя и… находит этот опыт любопытным и познавательным. Он нанизан на руку, точно Каркуша и от заполненности, кажется, сейчас родит. Но вместо этого он кончает, бурно выплескиваясь в чей-то рот и буквально подергиваясь, как от тока. Ручной фаллос в это время чувствуется в два раза больше. Руку так аккуратно достают, отвязывая его конечности. Он в таком состоянии ничего не сможет. Он и не делает, лишь стонет — его наконец-то целуют, трогая колючий затылок пальцами, держа его в ладони, целует Эраст и он чувствует яркий, незнакомый, пряный вкус, понимает, что это его собственный. Эраст мягко притирается членом к его животу, обнимая за шею и целуя. Поцелуй его не мягкий, и не грубый, такой, какой надо. Паша обнимает сзади, его член осторожно пытается войти, но Эраст сажает его на пенис первым. Он не двигается, просто лежит, все целуя и целуя Женю и Жене уже очень хорошо. Второй орган мягко протискивается рядом с первым, а ему все хорошо. Он горит весь, целиком, с ног до головы, и то, насколько быстро он сгорит, зависит от того, кто быстрее начнет двигаться. Они пытаются вразнобой, но быстро прекращают — слишком велико трение. Одновременно, подобрав идеальный ритм они имеют крутого девственника Женю Абрамова, а Женя стонет, как омеги в порно, которое он смотрел в школе. Женя грязно матерится, стонет, нащупывая свой пенис, но руку отбрасывает Эраст, припадая к его соскам и начиная в едином темпе ласкать его член. Первым кончает Чехов, прямо в развратную глубину Жениного тела, спускает, целуя мокрую от пота спину. Сыто отваливается. Эраст валит его на спину, врываясь в распухшую дырку со всей силы, опять целуя его капризные губы. Он же младше его лет на десять. Но его член врывается по основание, узел раздувается, закупоривая Женину задницу. И Женя, залив грудь спермой, наконец затихает в его руках. Следующий раз он открыл глаза в темноту и слегка ничего не понял. Мягко падал снег, пел Томас Андерс из кармана его куртки и Дитер лизал его руку, бессильно свисавшую с колен. Холодный пол веранды тоже, кстати, был устелен снегом, очень кстати, для зада. — Болен, — Хрипло позвал собакена Абрамов. — С новым годом. Твой напарник охуенно поет. Охуенно.