Зачем это зелье, Грейнджер?!

      Первым делом, проснувшись, Гермиона увидела пустой насест Данте, тут же вспомнив, что так и не дошла до совятни, совершенно забыв вчера… Стоп, а что было вчера? Гермиона резко села в постели, поджав ноги и окончательно смяв и так собранные в комок у ее ног простыни. Голова была тяжелой, но и только — видимо, все же выпито было не так много, чтобы с утра сойти с ума от похмелья, но вот воспоминания почему-то шалили, не желая выстраивать цельную картинку. Гермиона помнила, как направилась с друзьями в Хогсмид, поговорила с Роном — еще бы, ведь тогда была еще трезвой, — после чего они пошли к Аберфорту, а там… Гермиона мысленно чертыхнулась. Она что, правда вчера пила с Драко Малфоем?       По спине пробежал холодок.       Их разговор из памяти пришлось выцеплять железными клещами, попутно лихорадочно шаря по кровати в поисках волшебной палочки, которая так некстати запуталась где-то в постельном. В голове всплыл образ Малфоя, который небрежно игрался с бокалом огневиски, глядя в огонь и словно не замечая взгляда Гермионы. А она смотрела на то, как интересно в сумраке при свете огня его волосы окрашиваются в непонятно-золотистый, и так острые скулы кажутся еще острее от брошенных на лицо теней, а губы шевелятся, явно что-то рассказывая ей. Вот только что?       Гермиона озадаченно вздохнула, глянув на время. Хорошо, что ее биологический будильник сработал, как надо, несмотря на вчерашнее… недоразумение — до завтрака оставалось еще по крайней мере часа полтора, и она успевала не только собраться и приготовиться к занятиям, но и таки сходить в совятню, чтобы забрать Данте.       Гермиона быстро покидала вещи в сумку: три КОС и трансфигурация. Флитвик и три МакГонагалл. Оставалось надеяться, что день она сегодня сможет перенести без проблем после вчерашнего, потому что сейчас в конечностях чувствовалась какая-то ватность, будто алкоголь за ночь не вышел из неё до конца. Хотя такое расписание и на трезвую голову даже врагу не пожелаешь.       Тяжело вздохнув, Гермиона осторожно выглянула из-за своей двери, боясь увидеть Малфоя, но в тесном коридорчике между их комнатами было пусто. Дверь в ванную была приоткрыта, и свет там не горел. Возблагодарив Мерлина, что позволил ей не пересекаться с соседом, Гермиона тут же быстро шмыгнула внутрь и как можно быстрее и тише захлопнула за собой дверь — встречаться с Малфоем до того, как она вспомнит детали вчерашнего вечера, ей совершенно не хотелось: она ведь понятия не имела, что они наговорили друг другу, и это полностью ее обезоруживало перед ним, особенно если Малфой ничего не забыл.       В голове снова всплыл его образ: «Хочешь сказать, что внутри я белый и пушистый?» Казалось, он излучал что-то вроде лукавства волнами. Вспомнив, как он улыбнулся, с искренним любопытством глядя на нее, Гермиона поежилась: такого взгляда она не видела от Драко в течение всех лет их учебы. Даже тогда, когда он обращался к своим друзьям.       По спине снова скользнуло что-то липкое и холодное. Как много они обсудили вчера?.. И что же она наговорила ему? Да и что могло вызвать такой вопрос с его стороны? Воспоминания никак не желали возвращаться, и Гермиона тряхнула головой в надежде, что от встряски хоть что-то кроме пугающего ее взгляда Малфоя образуется в ней, но в ответ ей просигналила лишь резко появившаяся боль в висках.       Раздражённо уставившись на себя в зеркало, Гермиона отметила, что на удивление не так плохо и выглядит, как ожидала изначально. Тогда почему память не хочет возвращаться к ней? В голову пришла мысль, что освежающая прогулка до совятни может помочь вспомнить, и быстро совершив стандартный утренний ритуал, она все так же на цыпочках, боясь даже дышать, выскользнула из ванной, вернувшись в свою комнату.       Полностью собранная сумка предусмотрительно была оставлена на кровати, и Гермиона, привычно спрятав в складках мантии волшебную палочку, решительно вышла из комнаты. Ни в коридорчике, ни в ванной Малфоя не оказалось, и Гермиона уже было решила, что все обошлось, как вдруг увидела следы вчерашнего преступления в гостиной. Ее бокал стоял на подлокотнике там, где она его и оставила, рядом на полу осуждающе лежала пустая бутылка, подпертая вторым пустым бокалом — видимо Драко, — а неподалеку от этой конструкции виднелись два черных мужских носка, бесстыдно глазеющих на Гермиону небольшими дырочками на кончиках больших пальцев. Скользнув взглядом по ногам того, кого они так опрометчиво подставили, Гермиона увидела в кресле полулежащего Малфоя, наполовину укрытого соскользнувшим на пол фиолетовым пледом. На секунду испугавшись, Гермиона быстро взяла себя в руки, осознав, что Драко мирно спит. На коже его руки виднелись дискредитирующие его мурашки, и Гермиона наклонилась было подцепить плед, чтобы полностью укрыть Малфоя, но была прервана грубым: «Отвали, Грейнджер», — после чего Драко сам подтянул плед, укутавшись в него словно в кокон, и, насколько это было возможно в его неуютной сегодня кровати, перевернулся на другой бок. Удивлённо покачав головой, Гермиона бесшумно забрала компрометирующие следы их вчерашнего разговора, надеясь, что Малфой не вспомнит, когда проснется, что этот разговор вообще был.       Покинув гостиную, Гермиона облегчённо выдохнула, бодро зашагав по пустым коридорам замка. В голове ее безостановочно крутились мысли о том, что же стало причиной того вопроса Драко. Она пыталась придумать тысячи ситуаций, в которой Малфой мог спросить ее о таком, в надежде, что если она и не угадает, то хотя бы случайно сама себе напомнит о вчерашних событиях. С трудом какие-то фрагменты всё-таки всплывали в памяти, но больше всего ее напугала фраза, смешливо брошенная Малфоем: «Я не понесу тебя на руках до кровати!». Она немного не соотносилась с той атмосферой, которую Гермиона представляла от их разговора, вспоминая то мрачное лицо Малфоя, то как она сама, судорожно сжимая пальцами, белеющими от напряжения, бокал, пустым взглядом смотрела в камин.       Выйдя из замка, Гермиона с наслаждением втянула полной грудью сладковатый влажный сентябрьский воздух, с радостью окунаясь в звуки утреннего птичьего щебета. По ощущениям, она словно вышла из склепа — так было в самом Хогвартсе сейчас неуютно, пусто и абсолютно тихо. Облегченно поведя плечами, Гермиона направилась в сторону совятни, на ходу ощущая, как будто по волшебству очищаются ее мысли. По дороге она вновь прокрутила в голове вчерашний разговор с Роном, с сожалением осознав: они поговорили, а она не почувствовала к нему ничего, кроме отвращения. Гермиона когда-то думала, что такие сильные чувства привязанности, дружбы и — прости Мерлин — любви сложно будет перебить чем-либо, а любое предательство рано или поздно все равно закончится их дружбой, ведь так было всегда. Они не раз ругались, не общались месяцами, переживали труднейшие моменты общения, но всегда все равно находили путь друг к другу, и Гермиона была уверена, что их связь нерушима. Но вчера она окончательно убедилась: она никогда не сможет простить Рона, и впервые их связь прервалась настолько жестоко, что больше никогда уже не восстановится.       Под ногами шуршали опавшие листья — Гермиона сошла с дорожки, даже не заметив этого. Каким-то образом ноги привели ее к Гремучей иве, которая слишком гордо и величественно возвышалась над остальными деревьями, но впервые Гермионе показалось, что во всей ее позе — в печально поникших не только листочках, которые должны как раз радовать всех своей золотистой красотой, но и веточках — сквозит тихая и очень глубокая печаль. Впервые Гермиона обратила внимание, что из-за своего нрава Гремучая ива стоит совершенно одна — вокруг не росло ни единого дерева, до которого она могла бы дотянуться своими веточками. Гермионе вдруг показалось, что дерево будто понимающе-печально кивнуло ей, и она, вежливо погладив благосклонный сейчас ствол в ответ, отчетливо почувствовала наступление осени. А еще глубокое одиночество.       Уже стоя в совятне и отвязывая Данте, вокруг которого, как у Гремучей ивы, образовался пустой круг, где никого не было, Гермиона вдруг вспомнила, о чем она говорила Драко, и какой искренностью взамен поделился он. По коже пробежали мурашки, и Гермиона отчетливо поняла, что это не от прохладного осеннего ветерка, залетающего в бесставенное окно совятни.       «Удивительно, — думала Гермиона, возвращаясь обратно с Данте на плече, который то и дело норовил укусить ее за ухо в обиде, что она бросила его там одного, — как иногда страшна жизнь, когда даже не знаешь, что лучше: выжить или умереть, сказать правду или солгать, когда от каждого твоего действия зависит судьба близких. А спустя время жалеть о содеянном, даже понимая, что если бы поступил иначе, близкие были бы мертвы».       Возвращаясь в гостиную, Гермиона все еще думала о вчерашнем разговоре с Драко, настолько глубоко погрузившись в свои мысли, что даже не обратила внимания на то, что Малфой уже не спал, а из кресла у камина искоса, хмурым взглядом проводил ее, как она прошла к себе в комнату. Когда она вышла, собрав все вещи и обустроив Данте на новом насесте, Драко уже у камина не было.       На завтраке Гермиона не сразу, но заметила, что друзья как-то подозрительно хитро переглядываются, с любопытством глядя на нее. Даже Чарли, судя по всему, был введен в курс дела, лишь одна Гермиона ничего не понимала.       — Что-то не так? — в какой-то момент не выдержала она, залпом допивая остатки тыквенного сока.       — Да не, все хорошо, — улыбнулся Гарри. — Просто любопытно, как ты после вчерашнего. Ты ведь с собой почти полную бутылку огневиски захватила, уходя, и отказалась, чтобы мы тебя проводили, угрожая заклинаниями.       Это правда. Гермиона покраснела. Так вот в чем дело.       — Ты допила всю бутылку? — хищно спросил у нее Джордж, в глазах у него плясали настолько явственные искорки веселья, что Гермиона сдавленно кивнула. Не говорить же ей, что вчера она ту самую бутылку приговорила не одна, а напару с Малфоем, давая повод Джорджу подтрунивать над ней до скончания жизни.       — Эх ты, Гермиона, — делано-серьезно сказала Джинни. — Как ты могла. Ведь это убивает и тебя и заставляет волноваться близких, нельзя так себя вести только из жалости к себе.       Гермиона похолодела. Джинни в шутку процитировала слова самой Гермионы, которые она летом не раз и не два повторяла Перси, честно стараясь помочь ему выйти из запоя. Ей стало стыдно. Не от того, что она вчера напилась так, что сегодня часть событий с трудом вспомнила. И не от того, что это полностью противоречило всем ее словам, сказанным друзьям раньше. И даже не от того, что они оказались мудрее, и сразу все поняли, лишь понимающе, но по-дружески посмеиваясь над ней. Нет, не от этого. А от того, что ей действительно стало легче.

***

      Проводив взглядом пришедшую откуда-то Гермиону, пока она не скрылась за углом, Драко поднялся с кресла и с хрустом потянулся. Все тело ломило, мышцы, казалось, закостенели от долгого пребывания в неудобной позе, а по голове будто всю ночь били кувалдой, задорно насвистывая, так что теперь в ушах стоял гул, а голова, казалось, раскалывалась на маленькие кусочки. И какого черта он не пошел спать в комнату, а уснул в кресле? Тело Драко ныло, осуждая и одновременно жалуясь на дурацкое решение хозяина посидеть вчера еще немного у камина.       Драко огляделся. Угли уже погасли, ни бокалов, ни бутылки нигде не было видно, и единственное, что напоминало о вчерашних посиделках, — придвинутое близко к тому, в котором он спал, кресло. Драко поморщился, прогибаясь в спине до характерного хруста, после чего, вернув на место плед, направился в свою комнату. Стараясь ни о чем не думать, потому что голова нещадно трещала, будто повизгивая от каждой мысли, Драко достал обычную керамическую кружку и тут же наполнил ее водой, с трудом прошептав: «Агуаменти». Выпил залпом, после чего наполнил ещё раз. Наполнив кружку в третий раз, Драко сделал пару глотков и наконец-то почувствовал, что напился, гадкий вкус изо рта не то чтобы ушел, но явно притупился, и голова стала будто бы на десяток килограммов легче. Блаженно выдохнув, он опустился на край кровати. Времени до завтрака оставалось совсем немного, но Драко необходимо было хоть несколько минут посидеть, просто уставившись в пустоту. Хотелось собраться с мыслями.       Душу охватывало неясное смятение. Драко понимал: то, что вчера произошло, было в равной мере правильно и абсолютно недопустимо, и потому в груди противным комком встало чувство неловкости от диссонанса происходящего. Он открылся. Открыл душу. Рассказал о том, что терзало его последние месяцы и даже годы. И тот факт, что выслушала его именно Гермиона Грейнджер, был самым нешокирующим из всех.       Драко провел рукой по волосам, удивленно качая головой: теперь в душе было немного иначе. Светлее и легче, что ли? Так, будто оттуда достали маленький булыжник, до этого незаметно давящий на легкие, а теперь… Теперь Драко мог вздохнуть, наконец, полной грудью. Рука ошеломленно соскользнула на одеяло, а пальцы тут же принялись нервно теребить темную ткань.       Когда в его груди вырос этот камень, которого Драко попросту не замечал, а узнал о нем, лишь стоило тому исчезнуть? Когда в его душе по крупицам начала спрессовываться эта черная пыль, незаметно давящая на внутренности, постоянно причиняющая дискомфорт, о котором он даже не догадывался, пока не стало легче? Каким образом совершенно далекому человеку вдруг удалось вытащить эту каменюку наружу всего лишь за один вечер? Что она сделала такого, чтобы…       Драко рывком встал. Он знал, что.       Покинув комнату непривычно быстрым шагом, Драко снова выдохнул лишь когда оказался в ванной комнате перед раковиной и, включив воду, засунул под ледяную струю свои чуть дрожащие руки. Вместе с водой из него уходило утреннее напряжение, заполняя душу пониманием. Он сложил ладони, наполняя их, словно чашу, и опустил в нее лицо. Казалось кожу защипало маленькими иголочками, и покалывание лишь усиливалось по мере того, как ледяная вода сменяла собой чуть теплеющую в руках Драко, пока лицо и руки окончательно не онемели. Перестав уже что-либо чувствовать, Драко поднял голову, оперевшись руками о край раковины, и уставился на себя в зеркало.       Он знал.       Ведь он, Драко, никогда и ни с кем не обсуждал эту тему. Даже и не думал о том, что можно поговорить. С мамой об этом не поговоришь, с отцом — тем более. Люциус был слишком занят тем, чтобы восстановить свою репутацию перед Лордом, что даже не думал о сыне в ином ключе, кроме как о возможном помощнике ему в этом деле. Блейз и так все видел — им не надо было говорить, потому что друг все понимал. Теодор тоже. А больше и говорить-то было не с кем. Других близких людей у Драко не было. Крэбб и Гойл были всецело преданы Лорду, да и разговаривать с ними совершенно не хотелось.       Драко знал, что женщины плачут не только, когда им плохо, но и тогда, когда хочется выплеснуть эмоции — мама рассказывала, когда он был еще совсем маленьким и как-то вдруг застал ее в саду поливающей розы своими слезами. Она сказала, что у нее все хорошо, просто ей надо снять с себя накопившееся за последнее время напряжение. Тогда же она сказала, что именно поэтому девочкам — легче. Легче, чем мужчинам, которые все держат в себе, не выпускают наружу, варятся в собственных проблемах, после чего взрываются. Или выгорают. И единственный способ мужчинам спастись, предостеречь себя от этого, — говорить. Говорить с близкими, делиться, рассказывая свои, может быть даже страхи, сомнения. Но не держать в себе что-то годами. И Драко запомнил это тогда. Запомнил на всю жизнь. Но не услышал маму в том смысле, в каком стоило. И только сейчас он, наконец, понял, о чем именно она говорила. Маленький Драко часто слышал, как они с Люциусом вечерами подолгу обсуждали что-то, сидя у камина, иногда мама плакала, но он даже и представить не мог, как полезны такие разговоры с духовной точки зрения, как они полезны для того, чтобы в семье царили мир и гармония. Ведь когда эти разговоры прекратились, семья их начала потихоньку разваливаться. Явно не только же в Лорде было дело…       Драко вздрогнул.       Кажется, Гермиона Грейнджер вчера оказала ему неоценимую услугу. Он отвел от своего отражения взгляд. После чего снова посмотрел себе в глаза, мысленно прокрутив в голове вчерашний вечер, и пальцы, сжимающие раковину, побелели от напряжения — так сильно он вцепился в белый фаянс. Драко понял, что до этого упускал из виду.       Он тоже помог Гермионе выговориться.

***

      Отбросив рукой волосы с лица, чуть не оцарапав лоб своим длинным черным кривым ногтем, Сивый низко склонился, чтобы было удобнее разглядывать лицо собеседника.       — Мальчишка укрылся в Хогвартсе, Хозяин, — Сивого чуть не передернуло от обращения, к которому он был вынужден прибегнуть, но ему никогда и «мой Лорд» по отношению к Волан-де-Морту не нравилось. Впрочем, это его не сильно заботило, пока он был под надежной защитой Пожирателей, позволявших ему безнаказанно находить своих жертв, медленно но верно пополняя свой клан. — Нам его оттуда не достать.       Сивый склонил голову ниже, демонстрируя свое почтение. Хозяин поднялся.       — Но ведь это означает и то, что и сам он фактически заперт в Хогвартсе. Совершать оттуда какие бы то ни было набеги на нас ему будет весьма неудобно, — Сивый нахмурился — об этом он совсем не подумал. — Зато мы как раз сможем его подкараулить в дни, когда он будет покидать Хогвартс. Ведь учебный год рано или поздно закончится, и он вынужден будет покинуть замок. А добраться до Хогсмида, чтобы трансгрессировать, еще надо успеть…       Сивый хищно оскалился.       — Впрочем, довольно о нем. Драко Малфой это лишь так, досадная помеха, — махнул белой рукой говорящий. — Сейчас основная наша цель — спасти друзей, а там уже можно и начинать действовать.

***

      После третьего на сегодня КОС к совершенно вымотанной Гермионе подошла профессор МакГонагалл, сухо сообщив, что после трансфигурации профессор Уизли будет ждать всех, включая ее и мистера Малфоя в гостиной Невертона — у него есть для всех невертонцев какое-то объявление. Уточнив у профессора, что сообщать Малфою, благо, предстоит не ей, Гермиона согласно выдохнула и, закинув на плечо тяжеленную сумку от нагруженных туда библиотечных книг, двинулась за Минервой в небольшой кабинет, где им с Теодором, Дэниэлом и Деларией предстояло очередное занятие трансфигурацией.       Даже не глядя на присутствующих, если они вообще были, Гермиона с тяжёлым вздохом заняла свою парту, которую на прошлой неделе делила с Ноттом, и только сейчас вспомнила о Теодоре, как раз показавшемся в дверях. Внутри нее температура тут же опустилась на несколько градусов, а желудок сделал непонятный кульбит, в остальном же Гермиона даже не шелохнулась, стараясь не показывать, как сильно занервничала, когда Теодор зашёл в кабинет и на доли секунды замялся на пороге, глядя прямо ей в глаза. Дыхание стало глубже, и Гермиона на миг прикрыла глаза, собираясь с мыслями, а когда открыла их, Теодора в проходе уже не было. Мимолётное замешательство тут же превратилось в уверенную растерянность: Нотт шел прямо к ней. Гермиона заметалась, не зная, как ей поступить — она до сих пор не могла определиться, что же ей делать. С одной стороны она хотела никогда его больше не видеть, с другой она теперь прекрасно понимала, почему Тео так поступил, и была даже немножечко ему благодарна. Самую чуточку. А ещё за эту благодарность было стыдно. От этой мысли стало неуютно, и Гермиона тут же почувствовала, как на щеках начал разливаться чересчур красноречивый румянец.       Делать вид, что приближающегося к ней Теодора она не видела, было поздно, и Гермиона упрямо, буквально заставив себя, посмотрела вновь Нотту в глаза. На секунду ей померещилось, что он стушевался под ее взглядом, несколько растерявшись, после чего неловко тряхнул головой и будто бы робко приблизился к своему месту, остановившись рядом с Гермионой.       — Позволишь? — нарочито небрежно, силясь выглядеть уверенным, спросил он.       Гермиона двинула губами из стороны в сторону, обдумывая последствия своего решения, каким бы оно ни было. По итогу, немного поколебавшись для вида, со вздохом кивнула, освобождая вторую половину парты. Нотт тоже замешкался, но все же решительно, будто убеждая самого себя в правильности сделанного им выбора, вытащил из сумки необходимые для учебы предметы и уселся рядом с Гермионой.       Начать разговор они не успели — да собственно никто из них и не стремился — в кабинет, сурово окинув взглядом присутствующих, зашла профессор МакГонагалл, громко хлопнув дверью, чтобы привлечь внимание каждого. Учитывая, что учеников было всего четверо, каждый из которых внимательно ловил каждое движение профессора усталым взглядом, это было лишним, но привычку оказалось перебороть сложнее. Да особо и не хотелось: Минерва давно заметила, что этот условный сигнал даже тех, кто делал вид, что слушает, приводил в чувство — вот и сейчас Грейнджер и Нотт как-то неестественно вздрогнули, стоило резкому звуку разнестись по аудитории. Задумчиво и недовольно поджав губы, профессор МакГонагалл начала лекцию, недовольно косясь на подозрительную парочку. Но оба были безупречно готовы к занятию, целиком и полностью сосредоточившись на новом материале, что сердце Минервы вскоре оттаяло, и она уже спокойно, не обращая внимания на такие мелочи, продолжила лекцию.       Пятиминутный перерыв не принес облегчения — с момента, как только Нотт приземлился на соседний стул в начале занятия, Гермиона чувствовала, будто проглотила палку: такой напряжённой себя ощущала. А положенная перемена не только не помогла расслабиться, но и прибавила немного градусов в и так готовый трещать между ними воздух. Когда Гермиона готова была уже вскочить и выбежать из аудитории, желая чтобы немного прохладного ветра подуло на ее горящие щеки, а измусоленное в руках перо наконец сломалось, жалобно тренькнув, Нотт вдруг повернулся к Гермионе и сдавленно вздохнул, почти коснувшись ее руки, но вовремя спохватившись и сделав вид, будто решил поправить свой свиток пергамента.       — Гермиона… — он судорожно сглотнул. Ей даже стало на секунду его жалко, пока она не вспомнила натиск его губ на своих и ощущение шарящих по ней рук, крепко прижавших ее хрупкое тело к себе. Жалеть тут же расхотелось.       Гермиона повернулась к нему, демонстративно показывая: она внимательно слушает. Она до сих пор не определилась, что же ей думать по поводу случившегося, особенно после того, как первый ее гнев остыл, и Гермиона начала понимать, что Теодор для нее сделал. В груди вновь колыхнулась стыдливая благодарность.       — Я хотел извиниться, — опустив глаза, негромко сказал Тео. Гермиона растерялась, а он, приняв ее замешательство за то, что она внимательно его слушает и ждёт продолжения, вздохнул: — Пожалуй, я все же перегнул палку. На тот момент мне казалось, что то, что я делаю, поможет тебе, но… Кажется, я ошибался, — он вновь поднял на нее глаза, в них плескалось отчаяние, — прости. Я не хотел причинить тебе зла. Я лишь…       Тео резко замолчал, словно захлебнувшись своими же словами, и отвернулся, уставившись на доску, исписанную формулами для выведения очередного сложнейшего заклинания и сопутствующим ему расчетам. Гермионино сердце пропустило несколько ударов, после чего вновь заработало, наверстывая упущенное так усердно, что от прилива кислорода у нее закружилась голова. Рука сама собой потянулась и коснулась его запястья, тут же ощутив подушечками пальцев бугорки вздувшихся вен. Тео вздрогнул, но головы не повернул, а Гермиона прям ощутила, как вибрация его тела породила ответную дрожь в ней. Резко отдернув руку, она тоже повернулась к доске, не в силах произнести и слова. Ей хотелось бежать и раздирать грудную клетку, чтобы высвободить оттуда то чувство противоречия и неправильности, которое сжирало ее изнутри. Сердце стучало как сумасшедшее. Она испытывала в данный момент всепоглощающую нежность и благодарность к Нотту, но в то же время это прикосновение ее испугало. Ошеломленная, Гермиона чувствовала, что это немного не то, что ей нужно, и благодаря этому поняла, что, наконец, может потихоньку начинать жить более «нормальной» жизнью. Что-то в ней перевернулось и переломилось в этот момент.       Еле слышно, почти не разжимая губ, Гермиона прошептала:       — Спасибо, — на что Теодор шумно выдохнул и облегчённо сжал ее пальцы, заставив увериться в своих чувствах: с ним тепло, надёжно, так спокойно, что она будет мечтать проводить с ним как можно больше времени, впрочем, она и правда будет это делать, но не так.

***

      — Вы знаете, что от нас надо Биллу? — Гермиона стояла рядом с Гарри, но вопрос был адресован всем. Их компания как всегда была в полном сборе, теперь включая и Чарли.       — Ну вообще, — протянул Джордж, разворачивая Гермиону, чтобы она посмотрела куда-то за плечо Невилла, — я думаю, дело в нем.       Гермиона любопытно выглянула, стараясь понять, на кого указал Джордж. Заметив Георгия, сидящего в, как она уже успела запомнить, своей излюбленной позе и читавшего какой-то особо ветхий талмуд, Гермиона удивлённо спросила:       — В нем? А что не так с Драговым?       — А ты не туда смотришь, — хитро улыбнулся Джордж.       Не сразу ей удалось заметить в фиолетовом кресле рядом с бывшим дурмстрангцем небольшую фигурку какого-то неприметного мужчины, будто бы вжавшегося в и так глубокое кресло.       — Видимо, новенький, — равнодушно пожал плечами Невилл, проследив за ее взглядом.       — Ага, может тоже дела на работе улаживал перед началом учебного года, да чуток не уложился в сроки, как я, например, — улыбнулся Чарли. — Хотя, пожалуй, никто бы не уложился, если бы ему пришлось срочно принимать выводок полуобезумевшей от внезапного первого материнства венгерской хвостороги.       Лицо Гарри оживилось:       — Это той самой, с которой я встретился на Турнире Трёх Волшебников?       Чарли посмотрел на него, как на идиота, но очень быстро его взгляд потеплел, став куда более снисходительным, вызвав смешок у стоящего рядом Джорджа.       — Не, это уже дочка той самой. Твоя хвосторога была на тот момент достаточно опытной мамой, если можно так сказать, — теперь сдавленно хихикнул и Невилл, — потому и защищала так яростно золотое яйцо.       — Мне показалось, что она была самой агрессивной из всех драконов, — заметила Гермиона, — что, впрочем-то, и логично, раз все остальные были самцами.       — Ага, — подтвердил ее догадки Чарли. — Самка куда сильнее защищает свое потомство, нежели самец. Не понимаю, почему на Турнир не взяли всех самцов. Хотя, хвосторогу отобрали туда в последний момент. Думаю, остальных драконов готовили к состязанию, а потом оказалось, что чемпионов четверо, — Чарли выразительно посмотрел на Гарри, заставив того усмехнуться — Гарри уже давно перестал смущаться и доказывать кому-то, что он попал на Турнир только из-за того, что полуобезумевший последователь Волан-де-Морта хотел привести его к своему хозяину. — Полагаю, просто не нашлось подходящих свободных драконов на тот момент кроме нее. Когда меня спрашивали, согласен ли я, чтобы хвосторога отправилась в такое далёкое путешествие ради Турнира, я и представить не мог, что она достанется именно тебе. Все же вероятность не так и высока была.       Чарли смущённо улыбнулся, а Джордж хлопнул его по плечу:       — Да ладно, если бы не хвосторога, Гарри бы в другом месте нашел, где вляпаться, у него это в крови.       На этот раз рассмеялись все, а Гарри подтвердил:       — Это точно!       Через двадцать минут, когда все в гостиной уже устали от ожидания — кому-то хотелось на улицу, кому-то спать, кому-то срочно надо было сделать какое-то задание, — зеркало, наконец, зарябило, и в проходе показался Билл. В руках у него была какая-то кипа пергаментов. Выйдя в центр комнаты, он провозгласил:       — Минуточку внимания! — хотя все внимание невертонцев и так было приковано исключительно к нему. — Как вы уже знаете, факультет Невертона пополнился ещё людьми. Сегодня с вами на занятиях уже присутствовал Чарли Уизли, — Билл почти не глядя махнул рукой в сторону младшего брата, но не смог сдержать мимолётной улыбки. — А с завтрашнего дня присоединится и Марк Кэмбелл.       Теперь рука Билла указывала на того неприметного мужчину в кресле, которое он тут же покинул и отошёл на шаг, будто решил, что делает что-то предосудительное. Гермиона обратила внимание, что Марк чувствует себя здесь по меньшей мере неуютно, будто не знает, как вообще себя вести в большой компании людей и в таком большом замке.       — Марк впервые в Хогвартсе, потому очень надеюсь на вашу помощь: показать, где какие кабинеты, как добраться отсюда до Большого зала, рассказать про лестницы, ну, в общем, все самое основное, как для первокурсника.       «А вот и ответ», — подумала Гермиона, глядя на ещё больше съежившегося в углу от повышенного внимания собравшихся Марка. Казалось, он хочет раствориться полотном на стене, прикинувшись гобеленом.       — А может и не в работе дело, — подозрительным тоном, рассматривая новенького, шепнул Чарли так, чтобы его услышали только друзья.       Билл не обращал внимания на поднявшийся шелест голосов переговаривающихся невертонцев:       — Так как теперь все, наконец, в сборе, то у каждого из вас появится новое индивидуальное постоянное расписание. Теперь начнутся занятия и по таким предметам, как Древние руны, Нумерология, Уход за магическими существами и Полеты на метле.       Несколько человек в гостиной радостно переглянулись с горящими от восторга глазами. Гермиона тоже почувствовала удовлетворение: наконец-то начнется настоящая учеба, а то только трансфигурацией и КОС грузили. Через мгновение ей в руки прилетел пергамент с расписанием, пущенный взмахом палочки профессора Уизли, и Гермиона к своему удивлению отметила, что завтра ей предстоит не такой уж и загруженный день: КОС по зельям, окно, которое можно провести с пользой в библиотеке, а потом два занятия по Древним рунам подряд. «Очевидно, что Древние руны начинаются как раз с появлением Кэмбэлла, — Гермиона с любопытством вновь покосилась на Марка, сосредоточенно изучающего свое расписание, — значит, нас уже двое, а кто ещё?» Она внимательно оглядела всех присутствующих, пытаясь предугадать, кого завтра увидит на занятиях, но никто из тех, кого она знала, на эту роль по ее мнению не подошёл, а с теми, кто выпустился из Хогвартса раньше нее, Гермиона не была достаточно хорошо знакома, чтобы делать соответствующие выводы. Пожав плечами, Гермиона с любопытством заглянула в расписание Гарри, отметив, что и у него оно не сильно загружено: совместный КОС по зельям и две Защиты от темных искусств. Без окон, правда, но и заканчивает Гарри почти на два часа раньше.       Когда Билл ушел, в гостиной начался такой гвалт, что приходилось очень напрягаться, чтобы слышать стоящего рядом собеседника. Однако Гермиона умудрилась заметить, как к Марку подошли Дэниэл и Эрни, сообщив, что в их спальне имеется свободное место, и они с радостью помогут ему разместиться, после чего могут провести для него экскурсию по замку. Марк поблагодарил их, попросив проводить до спальни, но от экскурсии отказался, сославшись на плохое самочувствие. Но Гермионе подумалось, что он просто ещё не переварил факт слишком большого сборища людей в одном месте, а потому желает как можно скорее оказаться в тишине, покое и одиночестве. Правда, последнего ему в замке не достичь.       Пообщавшись с друзьями ещё какое-то время, Гермиона собралась было уже идти в свою гостиную — необходимо было подготовиться к завтрашним занятиям, да и МакГонагалл как обычно завалила домашкой с головой, — как заметила выразительные взгляды Гарри и Джорджа, которые о чем-то переглянулись между собой, и Гарри будто бы приглашающе кивнул Джорджу в сторону Гермионы. Она удивлённо приподняла брови, но ничего не сказала, хотя ей и стало интересно, о чем же договорились между собой эти двое. Не дождавшись каких-либо действий с их стороны, Гермиона расслабилась и уже почти забыла об этом, когда спустя полчаса поднялась и сообщила, что пойдет к себе. С места тут же подорвался Джордж, уверенно заявивший:       — Я тебя провожу, — причем звучало это так, что Гермиона поняла: отказы не принимаются. Больно-то и хотелось — она ничуть не была против приятной компании. Улыбнувшись оставшимся и сделав вид, что не заметила ехидного взгляда Чарли, Гермиона согласилась и последовала за уже почти покинувшим гостиную Джорджем.       Когда они вышли, Джордж негромко попросил:       — Давай прогуляемся, — голос его звучал немного напряжённо, отчего Гермионе стало не по себе.       Пожав плечами, она позволила ему вести ее по все ещё пыльным лабиринтам Хогвартса. Какое-то время они молчали, а Гермиона не нарушала ту непонятную тишину, что повисла между ними. Казалось, Джордж собирается с мыслями, и потому Гермиона не вмешивалась, боясь спугнуть его настрой. Она смотрела по сторонам, разглядывая то, во что успели превратить Хогвартс за последние месяцы куча заклинаний и ручного труда волшебников и эльфов, и все равно с досадой отмечала, что стереть все следы весенней битвы до сих пор не удалось. В сердце снова полыхнуло от ненависти, как тогда, когда она готова была убивать, но потом это чувство быстро угасло, сменившись уже почти родной печалью. Почти безэмоциональной, сухой печалью.       Перед глазами то тут, то там мелькали вспышки былых сражений, и ей казалось, что они отражаются точно так же в глазах рядом идущего Джорджа. По коже побежали мурашки, когда Гермиона неожиданно поняла, куда именно они идут.       — Стой, Джордж, — почти испуганно воскликнула Гермиона, хватая Уизли за руку, но он лишь мотнул головой.       — Не надо, не останавливай меня, прошу. Я хочу. Пока я могу…       Гермиона испуганно кивнула, осторожно заглядывая в почти остекленевшие глаза Джорджа, как душевнобольному. Она не хотела даже думать о том, что он сейчас испытывает, даже не представляя, какой ужас творится в его душе. Она взяла его руку в свои и крепко сжала, всем сердцем желая показать, что в этот момент, здесь и сейчас, она рядом. Он больше никогда не будет один.       Они остановились.       — Здесь, — указал Джордж. — Вот на этом самом месте.       В воздухе висел стойкий запах ещё не высохшей штукатурки, пыли и немного будто бы гари. Но насчёт последнего Гермиона не была уверена, что ей не померещилось.       — На той неделе я помогал на последних этапах ее восстановления. Да и летом не раз ездил в Хогвартс, чтобы стереть все следы с этого места, — Джордж криво улыбнулся, и улыбка эта была больше похожа на вымученный оскал.       Перед ними была целая стена, которую только-только привели в порядок после разворотившего ее когда-то взрыва. Даже штукатурка ещё не высохла, хотя в таком холодном и сыром месте сохнуть она будет ещё очень и очень долго.       Джордж поднял руку с палочкой, обратившись к Гермионе:       — Ты мне очень помогла этим летом. Если бы не ты, я бы совсем отдалился от семьи, замкнувшись в себе. Я… Мы очень благодарны тебе, Гермиона.       Его голос звучал надсадно, будто этот штукатурный запах повредил что-то в голосовых связках Джорджа. Он коснулся кончиком палочки стены и осторожно вырезал на ней:

Фред Уизли 02.05.1998

      — Пусть его имя будет отпечатано в стенах Хогвартса. Там, где он отдал за его защиту свою жизнь, — хрипло прошептал Джордж. Рука с палочкой опустилась, и он сделал шаг назад, любуясь на немного корявую, но от души сделанную неприметную надпись.       В глазах Гермионы стояли слезы. Дыхание сперло, но она взяла себя в руки, вынула палочку и тоже подошла к ещё не высохшей стене, аккуратно коснувшись кончиком ее поверхности. Какое-то время она стояла, закрыв глаза и что-то беззвучно шепча, после чего отняла древко, и на стене стали проявляться узоры, окаймлявшие словно рамкой вырезанную Джорджем надпись. Словно обняв собой такое дорогое имя, узоры не остановились, а приняли заполнять собой всю стену, тут и там оставляя такие же пустые рамки одну за другой.       — Чтобы и другие могли оставить здесь имена тех, кто отдал за Хогвартс жизнь, — сглотнув, прошептала Гермиона. — Надо будет сказать Гарри, он захочет посетить это место…       Ее голос сорвался. Джордж крепко обнял ее, прошептав в макушку: «Спасибо», — и они ещё долго стояли так вместе у только что созданного ими мемориала памяти.       Прошла, казалось, целая вечность, когда они с Джорджем, наконец, покинули эту часть Хогвартса, теперь уже действительно направившись к гостиной старост. За это время они оба успели прийти в себя и взять себя в руки, хоть на их лицах и отпечаталась лёгкая грусть, которая будет жить в них всегда. По дороге Джордж рассказывал, как летом приезжал в Хогвартс, где, как и что помогал делать. Пояснил, почему далеко не все можно было восстановить с помощью магии: все же материалы магглов не рассчитаны на внешнее вмешательство, а совсем без них отремонтировать замок бы не получилось.       Уже около входа в гостиную, Джордж остановился и повернулся к Гермионе, заставив и ее последовать его примеру.       — Скажи мне, что у тебя с Ноттом?       Этот вопрос совершенно огорошил Гермиону. Она удивлённо уставилась на Джорджа, на что тот тяжело вздохнул и, пробежавшись пальцами по рыжим волосам, пояснил:       — Я же не слепой, Гермиона. Я видел, как ты отшатнулась от него, когда мы шли в Хогсмид, хотя он и был очень далеко. Видел, как Нотт потом пришел в Кабанью голову и весь вечер не сводил с тебя взгляда. Знаю, вы варили зелье для миссис Забини — мне Гарри сказал, — уточнил Джордж на ее удивленный взгляд, — но что-то ведь произошло и до и после этого, верно? Гарри отказался говорить, сказал, что если ты захочешь, ты сама мне все расскажешь. Вот я и спрашиваю. Ты не оставила меня тогда, когда мне было тяжело, и я не могу оставить тебя наедине со своими проблемами.       Гермиона ошарашено смотрела в голубые глаза Джорджа. От него исходило столько тепла, что она моментально растаяла и чуть не решилась рассказать все как на духу, но потом вспомнила, что тогда придется говорить и про Рона, а такого она его брату точно не расскажет никогда. Она не готова была ссорить братьев, которых и так осталось меньше, чем должно было.       — Понимаешь… — Гермиона лихорадочно соображала, как бы объяснить Джорджу, что происходит, чтобы он не волновался и больше не лез к ней с вопросами на эту тему. Мозг выдавал варианты один за другим, как вдруг Гермиона неожиданно даже для себя выпалила сущую, на ее взгляд, нелепицу, не придумав ничего лучше: — Когда мы варили то зелье, мы сблизились с Теодором. Он хороший человек, с ним приятно общаться. И, в общем, я понравилась ему, а для меня он остался лишь другом.       Гермиона поморщилась: ей казалось, что в такой бред совершенно невозможно поверить, но Джордж, внимательно глядя ей в глаза, вдруг понимающе усмехнулся:       — Если что, обращайся. Напомним ему, что переступать черту не следует, если вдруг он снова об этом забудет.       Гермиона удивлённо хлопнула на него глазами, но промолчала: кажется, Джордж из ее слов сделал какие-то свои собственные выводы. Подмигнув, он еще раз ее поблагодарил и, кивнув на виднеющуюся у нее за спиной дверь, попрощался и направился обратно в гостиную Невертона, оставив озадаченную Гермиону смотреть ему вслед.