Рождественская неделя или В кругу семьи

Ночью выпал снег. Когда затрезвонил будильник, Энни нехотя высунула руку из-под одеяла, нажала на кнопку повтора. Да, эти семь минут решат всё. Отец, увидь он подобное послабление, пришел бы в ярость, но отца здесь не было, и она позволяла себе немного собраться с силами, прежде чем встать. Но через пять минут телефон зазвонил снова. — Да, — сказала Энни в трубку голосом совершенно не сонным, просыпалась она мгновенно, что не отменяло, однако, желания понежиться в постели. — Энни, — голос Берта на том конце линии звучал встревожено, — доброе утро! Ты уже встала? — Да, — соврала она. — Снег валит… Помехи связи утащили несколько слов, и смысл ускользнул от понимания, Энни переспросила: — Что? — Снег! — крикнул Бертольд. — Не могу пробраться к тебе! И в центре пробки, и в объезд, я тут застрял. Прелестно. До чего же просто человек привыкает к хорошему. Можно годами жить в жесточайшем режиме отцовского воспитания и строгом — колонии, вставать по побудке, умываться холодной водой, завтракать клейстерной кашей, можно возвращаться ночами на автобусе и шагать ещё пару километров пешком, но стоит полгода покататься в комфортабельном автомобиле на работу и обратно, как грядущая перспектива пробираться по сугробам к автобусной остановке представляется чем-то ужасающе-немыслимым. — Энни, — продолжал Берт, — я сейчас вызову тебе такси. Подоконник и нижнюю часть стекла облепило снегом. Энни свесила ноги, нащупала прохладные тапочки, подошла к окну. Двор, ещё накануне черный и мрачный, преобразился. Снег, белый и какой-то пушистый на вид, скрыл и покосившуюся ограду, и сарай, служивший мастерской отцу, и некрашеное крыльцо, дорожку, впрочем, укрыл тоже, и, главное, всё продолжал падать. Тяжелые влажные хлопья ложились поверх наметенного, и Энни подумалось, что к ночи, если так и дальше пойдет, окно засыплет полностью. — Надеюсь, минут за двадцать доберется, — говорил Берт, — так что собирайся, только перезвони мне, пожалуйста, когда сядешь в такси. — Не надо, — сказала Энни холодно. Одернула себя: непозволительный тон, и смягчила: — Такси сюда не проберется, я быстрее выйду на трассу, а там чем-нибудь доберусь. Увидимся в ресторане. В ресторан они оба опоздали, но так как опоздало и начальство тоже, всё оказалось не так страшно. Только Армин, как ответственный часовой — ну и потому, что жил в пяти минутах ходьбы от работы — был на месте за час до начала рабочего дня и достойно организовал всех удачно добравшихся до приезда остальных. Впрочем, и клиентов в такую погоду в утренний час было мало. Энни пришлось сменить даже джинсы на те дежурные, что лежали в шкафчике на всякий случай, те, в которых она вышла из дома, были мокрыми по колено. Берт же по своей доброте не стал занимать уже расчищенные Конни места на парковке, а взял лопату и быстро освободил себе другое. Конни при такой погоде весь день предстоит лопатой махать, не то, что ему — в теплой кухне. Ни Леви, ни Ханджи ещё не было. Майк, как говорили, позвонил Армину и сообщил, что сегодня не приедет, за городом якобы совсем беда с дорогой, но все дружно сошлись на том, что он просто предпочел в такую погоду слепить с дочкой снеговика. — Энни, — Берт заглянул в бар уже переодевшись, она махнула ему рукой от другого конца стойки и подошла. — Прости. Нехорошо вышло. Как ты добралась? Она пожала плечами. — Добралась до остановки, а там относительно расчищено, доехала обычным автобусом. Берт ещё извинялся за что-то, сетовал на непогоду, а Энни смотрела мимо него в большое окно зала, где ещё сильнее припустил снег. Если так пойдет дальше, то к ночи завалит весь город, и черта с два они отсюда выберутся. Как она доберется до дома, Энни и думать не хотела, при самом хорошем раскладе минимум час придется шагать по сугробам. На парковке возился Конни, он встал, облокотившись на лопату, стянул шапку, снег тут же облепил ему лысину. Зашел бы в помещение, дурак, кто в такую погоду ещё поедет сюда на машине? Но подъехало такси, и Конни, мигом натянув шапку, выпрямился, перехватил лопату. Из такси вывалилась Ханджи, видимо, тоже застряла в пробке, и теперь её распирало от накопленной энергии, на ходу выхватив у Конни эту злосчастную лопату для снега, она промчалась к дверям, Конни рванул за ней, а уже через секунду оба были в зале. — Ой, дурак, — хохотала Ханджи, немногочисленные посетители оглянулись на неё с недоумением. — Сиди в тепле, что толку чистить! Девочки, налейте чая этому трудоголику! Микаса, спрятав улыбку, сняла с полки чашку и поманила Конни, тот понуро поплелся к стойке. — Вот так пашешь, — сказал он, подойдя, — пашешь, а толку нет. Ему выдали чай и турнули пить в кухню. Из открытой двери Берту тут же замахал Райнер, всем своим видом показывая, что он ну очень сильно нужен. Наверное, составить компанию в курилке, потому как заказов никаких не было, официанты скучали в проходе и так же, как Энни, пялились в окно. — Иди, — сказала Энни и подтолкнула его в плечо. Берт замялся, но всё-таки не тронулся с места. — Я хотел поговорить, думал, утром в машине, но вот не получилось. Энни, ты ведь отдыхаешь в Рождество? Энни отдыхала в Рождество. Так вышло по графику, сама она, как прочие, не бегала к Ханджи с самого начала декабря с заискивающе-надоедливым: как бы так всё переставить, чтобы провести праздник с семьей? У Энни Леонхарт семьи не было, а вот выходной был. Она даже подумывала недавно, не предложить ли поменяться Марко или Жану. Жан, скорее всего, откажется, потому что в этот день точно будет работать Саша, Леви ни за что не отпустит своего лучшего кондитера в вечер, когда на сладости будет огромный спрос, а вот Марко должен согласиться, у него есть отец и сестра, ему есть зачем хотеть быть дома. Но пока она не видела ни того, ни другого, да и сама для себя не до конца ещё решила этот вопрос, а потому спокойно ответила: — Да. И Берт, будто боясь передумать в последний момент, заговорил сбивчиво. — И я тоже. Просто так вышло, что работал два предыдущих Рождества, Леви сказал, чтобы менялись в праздники те, кто давно работает, ну и вот. Брат, у меня есть брат, я рассказывал, Берик, младший, поет в рождественском хоре в нашей церкви, у него очень хороший голос… Это, наверное, не очень важно. А мама печет яблочный пирог, очень вкусный, правда. Он запнулся-таки под её взглядом, но взял себя в руки. — В общем, мы приглашаем тебя на ужин. Ты живешь одна, а Рождество всё-таки семейный праздник. Глаза у него были странные. Энни никак не могла заставить себя смотреть прямо, в машине это было просто, а в ресторане они говорили не так часто, но сейчас она прятала взгляд, смотрела то на стойку, то в окно, то на пятнышко на бертовом поварском кителе, а он не уходил и ждал ответа. Энни для храбрости стиснула руку в кулак и подняла глаза. По воскресеньям в колонию приезжал священник. Немолодой, тучный, он заунывным голосом читал свою проповедь с кафедры учебного класса, а половина девочек спали, другие зевали в ладони. Истово верующих было от силы пятеро, прочие приходили в надежде на то, что зачтется как образцовое поведение и сыграет на руку при рассмотрении вопроса о досрочном освобождении. Энни на это не особо надеялась, просто приходила и всё, хоть сюда и не гнали, достаточно было объявить себя атеисткой, буддисткой, сатанисткой, да хоть кем угодно, и спать себе до обеда в единственный свободный день. Просто приходила, потому что здесь на неё не смотрели, как на малолетнюю преступницу, и обращались обобщенно «девочки», и если она чем-нибудь привлечет внимание, хоть Энни никогда и ничем внимания не привлекала, ей скажут, «тише, девочка», а не «заключенная номер такой-то». Как будто она обычный подросток. Но после освобождения Энни в церкви ни разу не была, думала иногда зайти в поисках внутреннего успокоения, но то некогда было, то забывала, то стыдилась вдруг этого желания. И вот, похоже, высшие силы привели её сюда сами. Бертольд сидел весь светлый от счастья, Энни и не видела его таким никогда — сияющим, умиротворенным. — Я не знала, что ты такой ярый католик, — пробормотала она, когда они встретились у церковных ворот. Он пожал плечами с некоторым смущением. — Раньше не был, но после аварии вера мне очень помогла, так как я могу отречься от неё теперь, когда не нуждаюсь в помощи? Это же не лекарство, которое больше не нужно принимать. Здесь он странным образом преобразился, Энни поглядывала на него исподволь, на широкие плечи, которые лучше видны, когда он не сутулится, на благородный нос, теплую улыбку, и как он прикрывает глаза, вслушиваясь, чтобы уловить единственный голос из хора — того мальчика в третьем ряду, такого же темноволосого и высокого. Сперва Энни слушала: и хор, и орган, и короткую праздничную проповедь. И хлопала поставочному рождению Божьего Сына, а после и сама прикрыла глаза, потому что внутри вдруг всплеснулось что-то и затихло, улеглось, расправилось. Как будто было там что-то скомканное, сжатое донельзя и мешало ей так давно, что она привыкла и перестала замечать, только старалась лишний раз не тревожить, а оно вдруг ушло, и всё стало, как надо. А впереди ещё ужин, яблочный пирог и знакомство с мамой. Странно, но так хорошо. Берт наклонился, она поняла это по обдавшему висок горячему дыханию. — С Рождеством, Энни. Она, не открывая глаз, ответила: — С Рождеством, Бертольд. За витражными окнами опять валил снег.